Роковая ошибка читать на дзен

                 Часть  первая.                                                                 

                        Глава  первая                                                                     стр.    1

                        Глава  вторая                                                                     стр.    2

                        Глава  третья                                                                      стр.    4

                        Глава  четвёртая                                                                стр.    7

              Часть  вторая.                                                                   

                       Глава  первая                                                                      стр.    9

                       Глава  вторая                                                                      стр.   11

                       Глава  третья                                                                       стр.   12

              Часть  третья.                                                                    

                       Глава  первая                                                                      стр.    15

                       Глава  вторая                                                                      стр.    17

                       Глава  третья                                                                       стр.    19

                       Глава  четвёртая                                                                 стр.     21

                                                            ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

     Глава  первая

На привокзальной площади стоял гул и суета. Пассажиры с кофрами в руках, как приливная волна накатывали на стоянку такси, а ещё через некоторое время откатывались назад. Всё зависело от подъезжавших таксомоторов, а они почему-то уже были заняты: в них находились один-два пассажира.

Когда успевали другие пассажиры завладеть таксомотором, никто понять не мог, но факт оставался фактом, все подъезжавшие к посадочной площадке такси были заняты. В них сидели, обложившись сумками пассажиры.

 Водитель очередного подъехавшего таксомотора, высунувшись в приоткрытую дверку, кричал: «Возьму одного до Чертаново! Полтыщи…, есть желающие?» «Одного» не находилось, и таксист продолжал, мне показалось что-ли, с какой-то даже обидой в голосе: «Что, неужели никого нет до Чертаново?  — Так я поехал, ждать не буду…»  А сам даже и не пытался тронуться с места, пока очередное такси не подъезжало к остановке и почти не выталкивало его с места.

Наконец нашёлся смелый, или достаточно зарабатывающий молодой человек с повадками менеджера по продаже унитазов — хлопнули дверцы, такси укатило.

А толпа, волнуясь, стала ожидать очередной, но главное, не занятый счастливцем-пассажиром, таксомотор.

Другая категория пассажиров — пассажиры в элегантных костюмах и с кейсами в руках были более счастливы. Как только они, пассажиры, появлялись чуть в стороне от стоянки, к ним моментально подкатывало авто и с шиком останавливалось. «Кейсы» ныряли внутрь, и авто так же быстро исчезали — это были всё иномарки — легковушки  и джипы. «Волг», а тем более «Жигулей» среди этого иномаркового, блестящего автотранспорта не было.

Простояв в очереди минут двадцать, я так и не дождался свободного таксомотора. Ноги уже начинали «гудеть» от усталости и, тут мне вспомнился совет попутчика по купе, разбитного малого, пахнувшего дорогим парфюмом, и просившего называть его Севой.

 Кем он был по жизни, и какая у него профессия, я так и не смог уразуметь: то он намекал на какие-то свои связи, и при этом закатывал глаза кверху; то обещал помочь мне в рекламе и продвижении моих книг, конечно, я вежливо, стараясь не обидеть, отвечал отказом; то начинал шептать замогильным голосом о страшной тайне, которой он мог бы поделиться со мной, но…

 К концу нашего совместного пути он так надоел мне, что я готов был попросить проводницу переселить меня в другое купе…, но, Слава Богу, за окном показался пригород Москвы, и я отвлёкся от его назойливого внимания к моей особе. А минут через десять пропал и мой попутчик. Вот был рядом, и нет его! Исчез, испарился без осадка! Я после его «испарения» проверил, так, на всякий случай, наличие своих немногих вещей и содержимое карманов. Слава Богу, вроде всё оказалось на месте!

А совет его был до безобразия прост. Нужно пройти за угол вокзала, и там, на площадке, можно найти штук двадцать разного калибра бомбил.

 Безрезультатно промаявшись в очереди, я решил воспользоваться его советом — завернув за угол, я мгновенно оказался в окружении разношёрстной публики.

Кто-то кричал мне прямо в лицо: «Гаспадин, ходи ко мне!» — и добавлял, помните в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова: — «Эх прокачу!»  Кто-то тянул меня за рукав, а какой-то смуглявый, с раскосыми, как у китайца, глазами, всё пытался отобрать у меня кофр, и при этом быстро говорил: «Деток кармить нада? Нада! Жену кармить с мамой нада? Нада! Ходи ко мне, я дорого не возьму…»

Последний раз я был в Москве года три тому назад, и о бомбилах конечно знал, только не знал, что они кучкуются вот здесь, прямо за углом, под носом у вокзальной полиции.

 Мне приглянулся среднего возраста водитель. Его чуть курносое лицо в мелких, как кукушечье яйцо веснушках, и добрая улыбка на губах, привлекли моё внимание.

Он стоял немного в стороне, не толкаясь и не хватая за рукава. Правда, машина у него не была комфортабельной иномаркой, а был это обыкновенный «Москвичонок».   Наверное, поэтому он и не хватал очередного клиента за рукав и не вопил, словно недорезанная, простите, свинья: «Эх, прокачу! Совсем задаром прокачу!».

Ага, так-таки и задаром? — подумал я с усмешкой. Вы-то, и задаром?

 И вновь присмотрелся к понравившемуся мне с первого взгляда «бомбиле».

Скорее всего, стесняется, решил я, а быть может, ещё не опытен, и поэтому дорого не возьмёт, а возьмёт столько, сколько я предложу.

Узнав куда мне ехать он, вот знакомая до оскомины русская привычка, полез пятернёй чесать затылок. А, когда я ещё и озвучил сумму, которую предполагаю заплатить за доставку моей персональной особы до нужного мне адреса, хозяин ретро-автомобиля вдруг покраснел, и растерянно посмотрел сначала на меня, потом на машину. А затем уж издал звук чем-то похожий на утиное кряканье, что ли.

Услышавшие мою цену и куда ехать, до этого терзавшие меня бомбилы сразу отхлынули словно морской прибой от песчаного берега, и мы остались один на один с «веснушчатым» и его «Москвичонком».

— Что, твой «Мустанг» не сможет одолеть такое расстояние? – чуть поддел я хозяина ретро-авто.

— Скажете, — обиделся за своего стального «Мустанга» веснушчатый. Он у меня только с виду такой, а так… можно хоть в Крым ехать, хоть на Дальний Восток — я за ним слежу.

Бомбилы отстав от меня, принялись терзать очередного «умника» из плеяды вечных пассажиров, сообразившего, как без очереди покинуть железнодорожный вокзал.

— Ну, хорошо, я добавлю ещё половину к предложенной сумме, — тихо, чтобы другие не услышали, предложил я соблазняя.

— Маловато конечно, — замялся он, — ну… да, ладно, может кого на обратном пути подхвачу….  Давайте ваш кофр.

  «Москвичонок», на удивление, завёлся  с полоборота, и мы резво покинули территорию вокзала.  

Он и вправду был в руках заботливого хозяина: нигде ничего не дребезжало и не пищало, двигатель ровно гудел, а в салоне было чистенько, и даже как-то по-домашнему уютно.

 Моя интуиция в очередной раз меня не подвела. Выбор транспортного средства и его водителя оказался очень удачным. Модель была из первых выпусков — без ремней безопасности, что меня очень обрадовало. Не люблю сидеть прижатым ремнём к сидению, как пришпиленная булавкой бабочка. Никакой тебе свободы движения. Попробуй, высиди несколько часов в машине, практически  не шевелясь! Никому не позавидуешь, ей богу!

   Глава  вторая

Выехав за МКАД, водитель прибавил скорость. А когда стрелка спидометра поравнялась с цифрой девяносто, он нарушил молчание.

Я понимал, путь долгий, водителю хочется поговорить. Он хочет поделиться своими радостями и печалями и, как не рассказать о своей жизни человеку, которого встретил в своей жизни в первый раз, и никогда больше, так думают многие, с ним не встретишься.

 Своими разговорами «о жизни своей», мне так кажется, они взваливают на плечи пассажира свои заботы и неприятности. А пассажир, куда ему бедному деваться, вынужден всё выслушивать, обязательно поддакивать и, если говорится об обиде, возмущаться или сопереживать.

Водитель, таким образом, облегчает душу, а пассажир нагружается чужими, совершенно ненужными ему заботами.

Рассказчик, делясь своими заботами, рассчитывает на то, что больше никогда в жизни с этим пассажиром не встретится…, ан, нет! Как все ошибаются, честное слово ошибаются! У меня было пару случаев, когда я через несколько лет встречался с людьми, о которых и думать забыл, а они, оказывается, запомнили меня, и даже не забыли как меня звать-величать.

— Давайте знакомиться, — вежливо начал водитель, — путь долгий, и как-то неудобно молчаливо  колесить по дороге. Мы же не бессловесная скотина, мы человеки всё-таки, нам общение нужно…

Сегодня я был не против знакомства, а тем более разговора. Я, если честно, изголодался по свежим впечатлениям, и поэтому в знак согласия утвердительно кивнул головой.

— Меня зовут Фёдор Михайлович, можно просто Федя, — представился он. А, Вас?

При последних его словах я рассмеялся.

— Вы чего смеётесь, моё имя вам не нравится? Оно показалось вам смешным? Так, пожалуйста, я не навязываюсь, — он отвернулся от меня и, чуть приподняв зад, поправил чехол у себя на сидении.

— Что вы, Фёдор Михайлович, у вас нормальное имя, — сказал я: — Вы не обижайтесь на мой смех, это…, это…, знаете…, — я покрутил рукой в воздухе. — Когда вы спросили: «А, Вас?», ваш вопрос напомнил мне юмореску…, да вы её и сами много раз видели и слышали: встречаются двое, знакомятся, один называет своё имя и тут же спрашивает: «А, вас?». Другой, кавказец, армянин что-ли, отвечает — Авас. Первый опять называет своё имя, и опять спрашивает: «А, вас?». Кавказец отвечает – Авас.

В ответ на мои последние слова раздался хохот.

— Вспомнил, вспомнил. Точно, они ж всё время говорили – Авас, Авас? – сквозь смех со всхлипами ответил Фёдор Михайлович: — Потом, помню, они разругались. Вот чёрт, больше не буду спрашивать, а то и, правда….  Неет, ну надо же так опростоволоситься.

Отсмеявшись, он вопросительно посмотрел на меня. Я понял его немой вопрос, и  назвал своё  имя.

— Мощное у вас имя – Лев! — Простите за нескромность, вы из евреев что-ли будете?

— А, Лев Николаевич Толстой был евреем? – решил я уточнить его понимание национального  вопроса, и добавил, — нет, нет, что вы. У меня нормальное русское имя. Просто… редкое. Хотя… в наше время мальчишкам стали чаще давать подзабытые имена  – Лев, Даниил, Кирилл…, ну, и другие.

— А мне нравится ваше имя, оно вам подходит.  Вы уж простите меня за дурость.

Мы пожали друг другу руки.

— Ну, вот, Слава Богу, и познакомились, — проговорил он, — а, то…

Что могло означать его «а, то», я уточнять не стал.

 Проехали в молчании километров десять, и вновь водитель заговорил первым.

— Вы не подумайте, что я всегда был бомбилой, нет. Я работаю на первом часовом заводе, а приехал подзаработать дочке на ноутбук, она у меня учится в университете. Хорошая у меня дочка – почти отличница. Ей пообещали, что переведут с коммерческого на бюджетное обучение, и даже стипендию платить будут.

Затем, вероятно решив, что я не до конца оценил его дочь, добавил: «Нет, она у меня просто молодец!»

И по сказанным им словам я понял, Фёдор Михайлович очень гордится своей дочерью, гордится её  успехами.

— Вы давно в Москве живёте? – заинтересовался я водителем.

— Мы-то? Да, почитай, давно. Мои предки и предки моих предков – москвичи, так что я, как говорится — коренной москвич. А, вообще-то, дед рассказывал, пра-пра-прадеды родом из Сибири были, откуда-то с Алтая.

— Знакомые края.

— Вы, что, тоже на Алтае живёте?

— Нет, рядом. Я из Казахстана…, Восточного, – решил я уточнить своё место жительства.

— А, что же не перебрались к нам, в Россию, когда началось поголовное  «переселение народов»?

— Я всю жизнь прожил в Казахстане, и… у нас такая красивая, просто замечательная природа – вторая Швейцария. Мне нравится  Казахстан и его гостеприимный, умный народ.

— Тогда, конечно. Ааа, кем вы работаете, если не секрет?

— Книги пишу.

Он немного помолчал, а затем пару раз покхекав, как-то недоверчиво переспросил:

— Правда, что-ли? Вы писатель? Самый настоящий? Во дела-а-а. Первый раз в жизни, вот так, рядом, сижу с писателем. Да моя жена и дочка «умрут» от зависти… Аа-а поверят ли они? – засомневался вдруг он в своём выводе. И, ища подтверждения что-ли, то ли своему везению, то ли реакции своих домочадцев, пристально посмотрел мне в глаза.

— Почему не поверят? Поверят, это же ваша жена и ваша дочь, — подбодрил я его.

— Уфф! Ну, надо же, какие коленца жизнь выкидывает…. Ааа, вы в гости что-ли едете, или просто решили посмотреть, как люди живут и об этом книгу написать?

— Мой лучший друг давно приглашал меня приехать погостить, да всё недосуг как-то было. А сейчас случайно образовалось окно в работе, вот я и решил махнуть к нему на несколько дней.

Я не стал говорить ему правду о том, что у меня не «окно» образовалось, а настоящее окнище, и что у меня обыкновенный творческий застой в работе, что я, наверное, исписался, что у меня…, и так далее, и тому подобное.

— Проведать друга – дело стоящее. Вот, вы сказали в Тулу поедем. Он, что, в самой  Туле живёт?

— Нет, в городе N+++. Он написал, что городок расположен на левом берегу Дона, и у них летом красота неописуемая: вот я и решил к нему поехать на несколько дней, проведать —  засиделся я что-то на одном месте, наверное, стал мохом обрастать.

— Воон оно, как складывается, — почему-то сник Фёдор Михайлович, — это подале от Тулы-то будет. — Я-то думал, мы в Тулу едем.

— Фёдор Михайлович, не переживайте, я доплачу. Сколько скажете, столько и доплачу. Ну, подумайте сами, не искать же мне в Туле другой транспорт, тем более, вы сами сказали, что мы приедем поздно вечером.

Выслушав моё объяснение, он опять полез скрести затылок, а потом, после минутного, нечленораздельного бормотания, вероятно, принял какое-то решение.

— И-эх! Была, не была! Не были бы вы писателем, ни за что бы не поехал в этот ваш…

Он покачал головой, и я расслышал, как он бормоча себе под нос, продолжил:  «Ну, надо же, настоящий писатель. Дома не поверят, скажут – ври, да не завирайся!».

И он опять покачал головой.

А затем, уже для меня, нормальным голосом сказал: «Доедем до Каширы, свернём на трассу Елец-Воронеж, затем, до Узловой, а там уж повернём на ваш город. Я здесь уже бывал, дорога знакомая…»

— Спасибо, вам, — и я ещё раз повторил, — спасибо! — А то бы, я не знаю, что делал бы без вашей помощи.

  — Да чего уж там, — махнул он рукой, — доставлю я вас куда надо. — Не беспокойтесь.
          В машине на некоторое время повисла тишина. Затем, Фёдор Михайлович, повернув в мою сторону голову и, с явно сквозящей неуверенностью в голосе то ли предложил, то ли посоветовал: «А на электричке вам было бы сподручней. Я бы вас быстренько до станции довёз, и денег бы не взял…»

— Фёдор Михайлович, вы что, отказываетесь ехать?

— Не-е-е-т, ноо…

— Если вы беспокоитесь об оплате, то можете не волноваться, я заплачу, честное слово заплачу, как договорились.

— Не об оплате я. Всё же электричкой было бы удобней…

И, я его понял. Он беспокоился не о деньгах, и не о длинном пути, он беспокоился обо мне, о моём удобстве.

— Знаете, — стал я его переубеждать, — мне до чёртиков надоело ехать в поезде, постоянно видеть перед собой одни и те же лица. — Лучше уж на машине, с ветерком.

— Ну, коли так, — и улыбка вновь появилась на лице Фёдора Михайловича. – Тогда вперёд и с песней!

Я было решил, что бомбила, после произнесённых слов нажмёт на педаль газа и прибавит скорость, и мы помчимся по дороге, обгоняя и обгоняя других – не тут-то было.

Стрелка спидометра ни на миллиметр не сдвинулась со своего места.

Всё также ровно гудел мотор, всё также в боковое окно задувал встречный ветерок, всё также проносились встречные автомобили и обгоняли нас блестящие иномарки. Но это меня не огорчало. Я наслаждался покоем под неспешный, негромкий говорок Фёдора Михайловича.

    Глава третья

В  город N+++ мы приехали около десяти вечера или, как сказал бы мой друг, в двадцать один час сорок семь минут. Я позвонил ему по сотовому телефону ещё при подъезде к городку, и в ответ на гудки сотового телефона услышал добродушный басок своего друга и бывшего однополчанина.

— Лёвка, ты что ли?! Вот молодец, что приехал! Давай, быстренько пыли ко мне, и никаких гостиниц, слышишь, чёртушка?! Обижусь! Я сейчас на даче кантуюсь…, ты слушай меня внимательно, не перебивай, а то неровён час заблудишься в нашем городке и уедешь «куда тебе совсем не надо».

 Слышно было, как он, говоря — «куда тебе совсем не надо», покашливал и еле сдерживал смех.

  — Ладно, не поеду «Куда мне не надо»! — радостно осклабившись, согласился я.
        Вот, чертяка!  Вспомнил ведь, а! Не забыл мой друг, однажды произошедший со мной случай в разведке. Дай бог памяти…, это было…, ага…, это случилось осенью. Я и моя группа, уж не знаю по какого бога произволению, в ненастную ночную пору…, короче, мы заблудились в горах, и вышли прямёхонько на крупную банду.

Завязался бой. Пришлось вызывать подмогу. И надо же было такому случиться, что на двух вертушках нам на помощь прилетел этот юморист-самоучка, мой друг. Навели мы шороху тогда! Ох, навели!

За уничтожение банды мы все были представлены к награде. А потом, когда нас долго не посылали на задания, и становилось скучновато как-то жить, Славка, посмеиваясь, мне говорил: «Лёвка, сходил бы ты что-ли, заблудился, а то мы что-то давно медалей не получали!»

Ну, вот, а сейчас, отсмеявшись в телефонную трубку, он подробно рассказал, как найти его дислокацию.

 Немного попетляв по улицам и переулкам городка, мы выехали с другой его стороны и, свернув на боковую дорогу, нашли его дачный кооператив, а затем и его «маленький участочек с  домиком».

В темноте не очень-то рассмотришь, что вокруг тебя. Но, впереди, при свете фар, было видно — кооператив основательный, не бедный. Домики…, нет, пожалуй,  их домиками и не назовёшь, скорее, дома, всё больше в два этажа и не меньше чем в четыре комнаты.

 Даа, одновременно с Фёдором Михайловичем произнёс я и, также как он поскрёб в  затылке.

Любопытно, совать пятерню в затылок и чесать его, это у нас в генах, что-ли, заложено? – усмехнулся я про себя.

А когда приблизились к дому, ахнул — однако, неплохо устроился мой друг, совсем даже неплохо!

А друг…, он уже стоял у распахнутых ворот и приглашающе махал нам рукой. Когда мы заехали во двор я даже не успел ноги на землю поставить, как оказался в крепких объятиях, таких крепких, что у меня косточки хрустнули. Да и не мудрено, мой друг обладал невероятной силой.

В нашем полку у него было прозвище – «Медведь-гризли». Он поднимал штангу, которую другие вдвоём поднять не могли, а меня он мог удержать на вытянутой горизонтально  руке. Истинно — русский богатырь!

— Ах, ты, чёртушка! Ах, ты, чёртушка! — забасил он. — Наконец-то сподобился проведать старого друга-однополчанина. Дай-ка сынок, я посмотрю на тебя и обниму ещё разок…

  — Не-не, Славка! — перебил я его, и отступил на шаг. — Посмотреть – это сколько угодно, а вот насчёт обнимууу, давай, как-нибудь в другой раз.

 Он всегда звал меня сынок, с первого дня знакомства. Я не обижался, хотя мы оба были майорами, оба командовали разведгруппами, и частенько в боевых операциях выручали друг друга. А однажды он, меня раненого нёс на себе километров десять по горам, когда мы уходили от крупной банды в Чечне, и никому не позволил ко мне прикоснуться.

Истинно – «Друг, а не портянка!».

Я увидел на его лице искреннюю радость встречи со мной. А, я то как был рад!

 Вероятно, он догадался о моих чувствах и, ещё шире заулыбавшись, вновь раскрыл приглашающе свои объятия, но увидев, что я собираюсь спрятаться от его медвежьих объятий за машиной, он усмехнулся и перевёл взгляд на Фёдора Михайловича.

  — Это Фёдор Михайлович, — представил я водителя, — он согласился доставить  меня из Москвы.

— Добре, добре! – произнёс Славка, и протянул руку для приветствия. —  Меня вы можете звать Слава, без всяких там. Просто Слава.

 Мы не виделись с другом…, сколько же лет мы не виделись? Да, пожалуй, почти что двенадцать.
       Когда меня выписали из госпиталя после ранения, он был на задании, и мы не смогли проститься. Затем, уже в Москве, меня комиссовали, и я улетел домой, в Казахстан. А он остался в Чечне.

Примерно пару раз в год мы писали друг другу письма, в основном на день рождения и на 23 февраля, а к Новому году посылали поздравительные открытки. В общем, не теряли друг друга из виду.

А вот встретиться после Чечни смогли только сегодня. Сколько всего с нами случилось за эти годы, сколько случилось…

Всё-таки, я не смог увернуться от Славкиных повторных, крепких объятий. Пришлось мне ещё раз побывать в его тисках.

 Наконец он выпустил меня из объятий, и я смог перевести  дух. Отдышавшись, я спросил: «Слав, а где мы можем поставить машину? Фёдор Михайлович должен утром уехать».

  — Не вопрос! — обведя широким взмахом руки двор, он дополнил свой жест словами: — Да, где угодно. Двор просторный, как футбольное поле.

Когда «москвичонок» был аккуратно припаркован у какого-то деревянного сарайчика, Славка, подхватив нас под руки, потащил к двери веранды, приговаривая: «Ну, давайте хлопцы быстренько в дом, я уже заждался вас. Да, и водка нагревается».  

Поднявшись на веранду, Славка пробасил: «Михалыч, ты как, не откажешься вкусить нектара богов? Лёвка никогда меня не подводил в этом святом деле».

— Что ж, с хорошими людьми…, почему бы и не выпить пару рюмок, — принял приглашение  Михалыч. — Только…, знаете…, мне утром уезжать надо.

Я всегда завидовал умению моего друга быстро сходиться с незнакомыми людьми.

Через несколько минут он уже был лучшим другом Фёдора Михайловича, похлопывал его по плечу, и называл по отчеству.

После третьей рюмки Михалыч, извинившись, ушёл отдыхать, а мы продолжили наше застолье.

Перебивая друг друга, рассказывали о событиях, произошедших в нашей жизни, достижениях и огорчениях, и только сейчас я узнал, что мой друг уже полковник, только…, тут я, не веря своим ушам, ошарашено округлил глаза — полковник полиции, и ещё он — начальник одного из райотделов.

— Заливаешь, Слава?

— Во, блин, Фома неверующий. Щас!

Он вышел, и я услышал, как под его грузными шагами заскрипели ступеньки лестницы во второй этаж. А, ещё через несколько минут, он появился в полной форме полковника полиции.

От удивления и восхищения своим другом, я  развёл руки и поцокал языком.

— Нуу, ты удивил меня, Вячеслав! Мало сказать – удивил! Убил! Честное слово!

Как ты попал в полицию? Почему мне ни разу  не написал, не похвастался столь успешно достигнутыми успехами?

— А, что писать? Я и сам вначале не поверил что я – это я, да ещё и в полицейской форме! Кстати, Лёвка, мы же не обмыли мою должность, давай по стопочке, под тёщины малосольные огурчики, а? Дерябнем?

— Давай, чертяка! Нет, ну надо же – полковник полиции…, — я непроизвольно покачал туда-сюда головой, — может, расскажешь, как ты попал в полицию и, главное, почему?

— Расскажу, расскажу, только давай опорожним стопки.

— Обмыть должность — дело святое. Давай! — я, соглашаясь с другом, кивнул головой.

Дожевав огурец, Славка, вертя вилку в руке, рассказал, что к концу Чеченской кампании он, как и многие, попал под сокращение, и ему предложили идти осваивать гражданскую профессию. Ну, и куда мне идти? Я же только в разведку ходить умею, да стрелять. А тут, на гражданку, представляешь?

Ну, приехал домой: жена рада, младшенький сынок с моих колен не слазит, мама рада, даже тёща впервые слезу пустила — короче, все рады, кроме меня. Погулял я пару недель…, никто меня на работу брать не хочет, хоть грузчиком иди…, лучше, конечно бы в колбасный цех, но там и без меня уже всё было забито.

Я слушал Славку с большим вниманием. По своему собственному опыту знаю, как тяжело перестраиваться с войнушки на гражданку. Сам после демобилизации тоже, как он, места себе не находил.

…Э, думаю, так и опуститься можно на «дно общества», продолжал друг свою послеармейскую эпопею. Подумал я, подумал, и решился  сходить на приём к самому господину мэру.

 Вот так-то, друг мой, стал я вначале подполковником, а теперь вот уже месяц как полковником полиции.

— Здорово! И, как, нравится? — заинтересованно спросил я.

— Лев, оказывается в полиции, не поверишь, как на фронте, не знаешь, что тебя через час ожидает. Я уж не говорю о завтрашнем дне.

 Мы выпили ещё по одной и закусили «чем бог послал!». То есть, малосольными огурчиками с салом.

Водочка, вы же знаете её змеюку, смелость придаёт неимоверную, и на «юмор» тянет. Вот и меня потянуло не в ту степь.

— Славик, а дачку эту, «маленькую», тебе тоже в полиции презентовали? – с ехидцей поддел я друга.

— Ты, что! — возмутился он, и даже лицо его побагровело. — Говори, да не заговаривайся, а то быстро бока намну! Это тёщина дача. Ей от покойного мужа в наследство досталась.

— Ааа…, и я включил «заднюю скорость».

Правда ведь, намнёт мне бока закадычный, лучший друг. За ним не заржавеет.

— То-то, что «Ааа». Та-а-ак…. Вижу пить тебе больше нельзя. Свою норму на сегодня ты выполнил с лихвой. Пошли, я помогу тебе добраться до постели, или по старой дружбе, как тогда, раненого, на руках донести?

— Ну, ты, говори, да не заговаривайся! – отомстил я ему. — Нечего! Сам дойду, не такой уж я пьяный!

— Вот и ладненько, вот и ладненько! Но я всё же провожу Вас, господин бывший майор, а теперь писатель. Позвольте Вам помочь, Ваше Писательское Величество, подняться по лесенке? — нажал он на «Вам», на «майор», и на «писатель».

— Позволяю, господин полковник. Никогда раньше не было у меня сопровождающих лиц в чине полковника, да ещё полиции. Так что, господин полковник, не поверите, даже приятно.

Я, конечно, не так чётко и правильно говорил всё это. Я заикался, некоторые слова повторял дважды, делал паузы. Ну что вы хотите от пьяного в стельку человека?

— Не заносись, не заносись! Это в первый, и в последний раз. А вообще, Лёвка, скажу тебе прямо — ты разучился пить совершенно.

— Не с кем было соревноваться, — пробормотал я, и сделал пару шагов по лестнице.

 Славка лукаво улыбнулся, и легонько хлопнул меня по плечу. После его «легонько» у меня подкосились ноги, и я чуть не присел всем задним местом на лестницу, но спасибо другу, поддержал, не дал упасть.

Неожиданно у меня в голове откуда-то появилась вполне здравая и очень назойливая мысль, я даже приостановился, так она меня удивила.

— Что с тобой? – забеспокоился мой друг. — Тебе плохо?

— Слав, а ты расскажешь мне о каком-нибудь интересном случае из твоей милицейской практики?

— Не милицейской, а полицейской, запомни, дубина! Ох, уж эти мне писатели, — покачал он, как-бы удивлённо, головой.  — Пьяный-пьяный, а смотри-ка ты, всё норовит что-нибудь выпытать…, разведчик хренов.

— Слав, не жмись, помоги другу, а то у меня полный застой в работе, а в голове… нуу, ни одной путной мысли не проскальзывает. Я тебе честно, как другу…, иии больше никому-никому, слышишь, ни-ко-му. Чш-шш!

И я прижал палец к губам. Или мне это показалось?

Но я старался, честное благородное слово, очень старался это сделать. Но всё-таки наверно промазал, потому что мой палец почему-то оказался не прижатым к губам, как я хотел, а у меня на переносице, ближе к  глазу. 

 …Хочешь, Слава, я признаюсь? — продолжил я, и шутки ради состроил мину очень похожую на заговорщицкую.

— В таком состоянии, друг ситный, не стоит признаваться ни в чём, и никому, даже лучшим друзьям.

— А я всё же признаюсь тебе, как самому наилучшему другу. Ты прав, Славка, я очень давно столько не пил, и я уже полгода простаиваю…

  — Майор, простаивают поезда и автобусы. А вообще-то, тебе пить надо меньше, вот и появятся светлые мысли в голове.

  — Неа, Слав, я серьёзно. Я ж тебе говорю — я давно не пил… столько…, ии-и… поэтому, понимаешь, и раз-раз-развез-ло меня. Слав, давай…, давай… прямо щас…, вот тут…, на лестнице сядем, и ты будешь мне рассказывать. Ты… мне…расскажешь, Славик?

— Лёвка, тебе надо отдохнуть с дороги, ты вон как «устал», даже ноги не хотят идти… Завтра, на трезвую голову… поговорим. Сейчас у меня голова… тоже не очень-то соображает. Ты отоспишься после дороги, я вернусь после работы, тогда и поговорим, лады? А, сейчас, тебе лучше послушаться старшего по званию, друга и, не сопротивляясь, не хватаясь за перила, аккуратненько переставлять ножки.

 И, Славка, подхватив меня под мышки, потащил по лестнице куда-то наверх.

— Лады! – по-моему, запоздало и не очень уверенно, кое-как перебирая ногами, согласился я.

      Глава четвёртая

Проснулся я поздно. В доме стояла почти полная тишина, только какая-то заблудшая муха назойливо билась о стекло. Поднявшись с постели, я выглянул в окно. Солнце плавало в бездонно-голубом небе, освещая верхушки деревьев в саду. А над ягодными кустами и деревьями, перелетая с одной ветки, на другую, сновали бабочки и стрекозы.

Эй, люди, ау! – позвал я, спускаясь по лестнице.

Мне ответила тишина. Спят мои собутыльники, решил я. Пройдясь по дому, заглянул в одну дверь, в другую – никого. Меня везде встречала тишина.

В кухне, на столе,  прикрытые салфетками, стояли две тарелки, а рядом белел листок.
         Славка позаботился, понял я, и поднёс бумагу к глазам: Левка, завтрак и обед в холодильнике, ешь, пей, что найдёшь, не стесняйся. Опохмелка в морозилке, писал он. Я в управлении, а Михалыч уехал, просил передать тебе привет и пригласил нас к себе в гости. Отдыхай.

 Ну, даёт, телеграфист хренов. Мог бы и покороче написать, подумал я, держась за неимоверно болевшую голову.

Что ж, прислушаемся к совету друга, будем отдыхать, решил я и, умывшись, уселся завтракать и лечиться от похмелья. Затем, достал дорожный блокнот и записал все события последних дней: встречи, интересные высказывания людей — это вошло у меня в привычку давно, ещё со школьных  времён.

А ближе к вечеру приехал на полицейской машине Славка, вернее, не приехал, а его персонально доставили.

Увидев меня, сидящим на крыльце, он, улыбаясь, выставил все свои тридцать два крупных зуба и прогорланил:

— Здорово, друг ситный! Ещё не начал кукарекать от безделья? Как ты тут, не заскучал? Головка у вас, господин писатель, не вава?

— Спасибо, господин полковник, за заботу! — насмешливо поклонился я. — Вашими молитвами, малосольными огурчиками вашей тёщи, и опохмелки из морозильной камеры, у меня даже голова перестала болеть.

— Рад за Вас. Вот что значат тёщины малосольные огурчики и бутылка в холодильнике…  Огурчики, как показали проведённые Вами неоднократные эксперименты…, я Вас правильно понял  господин писатель, можно вместо аспирина принимать, конечно…, ежели с водочкой! Что и показывает Ваш, почти цветущий  вид. А, правда, здорово помогают, да?

За ужином он меня обрадовал хорошей новостью — комиссар дал ему три дня отпуска без содержания и пообещал, что не потревожит его в эти три дня ни под каким соусом.

 Сказав всё это, Славка, хихикая, добавил: «Чтобы комиссар не уронил своей чести и сдержал своё комиссарское слово, мы с тобой умотаем на Дон, завтра же. Там он меня ни под каким «соусом» не найдёт. Это уж точно!»

Мы с тобой порыбачим, поедим свежей ухи. Знаешь, какая у меня знатнейшая уха получается? Пальчики оближешь – похвастался он.

— Слушай, Слав, а где твои…, нуу, жена, дети? – задал я давно вертевшийся у меня на языке вопрос. — Ты, случаем, не развёлся?

— Яаа, развёлся! Ты что, белены объелся? Да у меня самая лучшая на Свете жена! Таких жён «Днём с огнём не сыщешь!», идиот! А отсутствует она по той простой причине, что она, моя мама, тёща и ребятишки укатили в Херсон, в гости к сестре моей драгоценнейшей тёщи.

— Ясно, прости, Слав. Ааа, когда ты мне расскажешь об интересном… случае из вашей  мили…, полицейской практики, ты же обещал? – спросил я,  ставя пустую рюмку на стол.

— Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд. Вот, настырный. Дались тебе эти «случаи». Давай лучше опять по маленькой накатим, затем, посидим рядком, поговорим ладком.

— Не, Слава, ты же сам вчера сказал, а я прекрасно запомнил: «Ты свою норму перевыполнил». Да, и знаешь…. Тут я вдруг вспомнил Фёдора Михайловича, и ужаснулся — я же не отдал ему вторую половину оговоренной платы за проезд!

— Славка, — в величайшем волнении сказал я, — ты знаешь, я не заплатил Михалычу за дорогу! Где я теперь буду искать его?

— Не казнись, Лёвка, я заплатил ещё вчера. Так что, всё в ажуре.

— И, когда же это ты успел, позволь тебя спросить? Мы же пили всё время, и ты, вроде бы не вставал из-за стола.

— Успел, успел, не переживай.  А вот насчёт случая….  Есть у меня один, интереснейший для тебя…. И, представь, совсем недавно произошедший.

Только, чур, в течение года не печатать, имена и место происшествия не раскрывать, даёшь слово? Иначе, не расскажу.

— Слав, ты ж меня знаешь. Обещаю сделать так, как ты сказал. Клянусь!

— Лев, история длинная, за один вечер не расскажешь.

— Готов пожертвовать  даже твоей замечательной ухой, только расскажи, а то у меня знаешь…

— Знаю, знаю, наслышан от тебя же. — Ты уже говорил про застой в мозгах и в твоей творческой профессии. Ох, уж эти мне писатели! Господи, Лев, во что ты превратился?

— Ни во что я не превратился. Наверное, я всегда был таким, и военным стал из-за ошибки в молодости.

— Здорово ты сказал — из-за ошибки в молодости! Даа, все мы делаем ошибки, особенно в молодости, — подтвердил он, — но не все могут это понять и, по возможности, исправить содеянное. 

Он задумчиво обвёл взглядом комнату, рассеянно повертел в руках вилку, и тяжело  вздохнул.

Я решил, что это у его друзей случилась беда,  или у людей, которых он  хорошо знал. И, придав голосу душевность, спросил:

—  Слав, с твоими родственниками что-ли, или с друзьями, случай произошёл? Ты так тяжело вздохнул.  Что, действительно, случай тяжёлый? Может, я смогу хоть чем-то помочь, или ещё, что?

  — Неет.  Не  с  моими.  Просто очень жалко этих людей. В принципе-то, они хорошие люди, а вот…
        Он на мгновение задумался, затем, словно окончательно принял решение, продолжил: …Лев, случай, или нет, несчастье…, даже не несчастье, а скорее драма, о которой я хочу тебе рассказать, произошла именно из-за ошибок в юношеские годы, из-за, как-бы это правильнее выразить словами — неконтролируемой страсти  что-ли, из-за привычки человека всё  дозволять себе не задумываясь о последствиях.

 Он покрутил в руках пустую рюмку, затем, медленно подбирая слова, вновь заговорил. В его рассказе чувствовалась душевная боль и переживание за совершенно чужих для него людей. Он словно наяву видел их, тех, о ком решил мне рассказать, так мне показалось.

…Понимаешь, одна роковая ошибка, иии… всё! — Вся жизнь пропала! Сам погиб, и за собой другого, ни в чём не повинного человека, потянул…

 Я тебе расскажу об одном человеке, который…, из-за которого…

 Есть категория людей, которые считают, что весь мир создан только для них, и таких как они. Это — человеки-разрушители. Они, походя, не думая о последствиях, разрушают и уничтожают всё на своём пути. Походя, ломают человеческие судьбы, в том числе и свою собственную…

Мой друг на несколько минут замолчал, по-видимому, вспоминал случившееся. А я, заинтригованный его словами, с нетерпением ждал продолжения. Ждал с надеждой, с нетерпением, с каким-то даже, откуда-то возникшим волнением, начала рассказа.  Во мне вновь проснулся давно не посещавший меня, писательский зуд. Мне показалось, что у меня даже пальцы зашевелились, так захотелось открыть ноутбук, и… работать, работать!      

  — Так ты обещаешь, Лев, что в течение года – ни-ни! А то у меня появится куча неприятностей, — строго спросил Славка, и заглянул мне в глаза, словно пытаясь прочесть в них ответ.

  — Я же дал слово, Слав! Давай, начинай рассказывать, не тяни кота за хвост! Я изнываю от любопытства.

Но он, не проронив ни слова, показал рукой на небольшой, встроенный в стену бар, и заговорщицки подмигнув, предложил:

— Давай-ка откроем его, и посмотрим, что у него спрятано внутри.

— Ну, давай, только по-быстрому.

Славка, подойдя к бару, открыл дверцу, и я, перегнувшись через его плечо, увидел в чреве бара с десяток бутылок — это всё были бутылки с пивом.

        Взяв по бутылке, мы пересели в кресла, стоявшие у не горевшего по случаю летней погоды небольшого камина и, откупорив, сделали по глотку «Жигулёвского» (ни я, ни Славка, не признавали других сортов).

Оно оказалось достаточно холодным, и совершенно свежим на вкус.

Пиво-пивом, но я-то ждал рассказа, а не пива, и ждал с нетерпением.  

Поэтому, посматривая на друга, опять «навострил ушки на макушке», то есть, приготовился слушать продолжение рассказа. Но Славка, тоже мне друг называется, продолжал молчать.

— Сла-ва-аа, — заныл я.

— Не мешай, дай сосредоточиться.

Прошло не менее пяти или семи минут в молчании, прежде чем мой друг заговорил.

                                                                *   *   *

В  дежурной части районного отдела полиции раздался телефонный звонок и, перепуганный до смерти, женский голос, торопясь и захлёбываясь словами, сказал, что в соседней квартире прозвучали хлопки, похожие на выстрелы из ружья, а перед этим слышался громкий разговор и женские рыдания.

Пожалуйста, взволнованно добавила звонившая, приезжайте побыстрее, там что-то случилось!

Уточнив адрес, оперативная группа выехала на место предполагаемого происшествия.

Да, женщина, оказавшаяся соседкой, и позвонившая  в  дежурную часть РОВД, была права!

 В трёхэтажном доме № 7, расположенном в третьем линейном переулке, в одной из квартир обнаружили два трупа – пожилого, элегантно одетого, совершенно седого мужчины, и молодой, лет двадцати двух-двадцати пяти, красивой светловолосой женщины.

В руках мужчина сжимал двуствольное, сделанное по заказу, дорогое  ружьё двенадцатого калибра, со стреляными гильзами в стволах.

На первый взгляд женщина была застрелена с близкого расстояния, почти в упор, а у мужчины была разворочена затылочная часть головы.

Трупы лежали на ковровом покрытии рядом. Их позы, даже без заключения экспертов это было видно, говорили о том, что мужчина первым выстрелом (если никто другой не стрелял, а это сделал именно он) тяжело ранил женщину в грудь, затем, лёг рядом с ней, обнял, и выстрелил в себя.

И у женщины, и у мужчины ранения были тяжёлыми, несовместимыми с жизнью — это и без патологоанатома было видно…

Я с увлечением, ловя каждое слово, слушал рассказ своего друга, и даже забыл о пиве. А Славка, вероятно захваченный воспоминаниями, казалось, в подтверждение своих слов покачивал головой, и тихим голосом продолжал рассказывать о произошедшей в квартире трагедии.

 Мой друг рассказывал так красочно, и с такими подробностями, словно во время трагедии сам присутствовал, или находился где-то рядом.

Вот что значит бывший разведчик!

                                                                  *    *    *

Несмотря на своё обещание ради рассказа отказаться от Славкиной ухи, мы всё же побывали на Дону и наловили рыбы, и поели, приготовленную по его рецепту, «Пищу Богов».  
   Действительно, пахнущая свежей рыбой и чуть-чуть дымком, уха была восхитительна, и я, изголодавшись по такому деликатесу, уписывал её так, что за ушами трещало. А мой друг, с хитрецой посматривая на меня, и видя, как я расправляюсь со второй порцией его знаменитейшей ухи, лишь озорно щурил глаза, и слегка посмеиваясь, приговаривал:

  — Ешь, ешь писатель, когда ещё такой ушицы похлебаешь.

— Этт-то точно, — соглашался я с ним, уписывая  четвёртый или пятый кусок рыбы.
          Десять дней пролетели незаметно, и я засобирался домой. Договорились, что на следующий год в гости ко мне приедет он, и привезёт жену и ребятишек. Я пообещал свозить их на озеро Зайсан, показать красоты Горной Ульбинки, накормить копчёным лещом и ухой из хариуза.
        А ещё через день, я сидел в купе поезда Москва-Риддер, слушал перестук вагонных колёс на стрелках и прощался с Москвой, на долго ли? Кто знает, жизнь — она ведь такая, без бутылки и не разберёшься в ней. Шучу-шучу, а то и, правда, решите, что я какой-нибудь алкоголик.

На следующий год Славка, мой друг и полковник полиции, вместе со своей семьёй был у меня в гостях.

 Прошло ещё половина года и я, по разрешению друга,  сдал рукопись услышанного в городе N+++  рассказа в печать.

                                                             ЧАСТЬ ВТОРАЯ

    Глава  первая

Людмила Афанасьевна обратила внимание на необычное поведение дочери уже с месяц назад. Она воспитывала её одна, без мужа. Было трудно: приходилось постоянно как-то изворачиваться, чтобы дочь ни в чём не знала нужды. А как можно извернуться в наше время? Только одним способом – найти дополнительный заработок. И нашла — стала мыть полы в почтовом отделении.

Отбарабанит свои пять-шесть уроков в школе, и бегом на почту. И так каждый день: в школе геометрия с тригонометрией, а после школы — мокрая тряпка и помойное ведро с водой. Возвращалась домой затемно, не чуя ног под собой от усталости.

Одна радость дома – шестнадцатилетняя, жизнерадостная дочурка Вера — тёмноволосая, похожая на цыганочку, стройная (вся в отца) — плод её безумной любви к заезжему столичному гастролёру.

Он оказался ещё тем типом! Даже не типом, а типчиком – малодушным, и к тому же  женатым. Ну откуда она могла всё про него знать, откуда? Он же так красиво говорил ей о вечной любви, такие цветы дарил! Вот она и поверила, и влюбилась безоглядно, до умопомрачения.

Видя дочь, слыша её жизнерадостный воркующий голосок, Людмила Афанасьевна вспоминала Игоря, отца Веры. И моментально, откуда-то из самых глубин души, поднималось справедливое  возмущение  –  подлец, негодяй, поматросил и бросил, а она теперь воспитывай дочь одна, бейся как рыба об лёд, чтобы хоть как-то выжить в этом суровом, не приспособленном для слабых людей, мире! Дура набитая! Господи, какая же я дура! Нет бы, прислушаться к советам покойной матери, так нет, захотелось самостоятельности — видите ли, она уже взрослая девочка…, не учите меня мама! Дура беспросветная!  

Она ещё раз грубо выругала себя, и обозвала дурындой!

Вот и сейчас, кажется, тоже самое происходит с её Верой, с её ненаглядной, и такой умницей, дочуркой.

Людмила Афанасьевна доглаживала постельное бельё, а Верка читала книгу и нет-нет, да поглядывала на часы.

Чего уж тут непонятного? – с возмущением подумала она, изредка поглядывая на дочь. Всё как на ладони, сама раньше так делала, дура!

— Ты что это всё на часы поглядываешь? — не выдержав, решила она поинтересоваться у дочери, — до начала фильма ещё полтора часа.

— Мама, я не поглядываю, это тебе показалось.

Но сердце матери чувствовало — Вера напряжена, и потом, она же ясно видела, дочь нервничает, книгу не читает, за полчаса не перевернула ни одной страницы. Понятное дело, о чём-то думает.

Минут через двадцать Вера, нервным движением захлопнув книгу, сказала:

— Мам, я сбегаю, мусор вынесу.

— Куда ты, ночь уже!

— Мам, какая ночь? Всего-то десять часов. Я быстренько.

— Вера, не нужно, я утром сама вынесу, мне по пути.

— Мама, — в голосе дочери послышалось упрямство, — в квартире неприятный запах, я не хочу дышать вонью всю ночь!

Проговорив это, она вышла из комнаты в коридор, где стоял пакет с мусором.

И Людмила Афанасьевна услышала, как закрываясь, хлопнула входная дверь.

                                                            *       *       *

Вера вернулась минут через сорок. За это время Людмила Афанасьевна так перенервничала, что увидав вошедшую дочь, не сдержалась и закричала:

— Ты где это до сих пор шлялась?! Вынести мусор – минутное дело, а ты, когда вернулась?!  Посмотри на часы!

—  Я встретила подружку. Мы поговорили…, то, да сё…

— Не ври, Верка! — не стерпев её явной лжи, опять закричала на дочь Людмила Афанасьевна,– какие могут быть подружки в это время?!

— Не веришь, и не надо. Я уже взрослая, и у меня может быть своя жизнь, — огрызнулась дочь, и направилась в свою комнату.

Людмила Афанасьевна от такой Веркиной наглости на некоторое время даже онемела. Она стояла и растерянно разводила руками. А потом из глаз её покатились одна слезинка за другой, одна за другой, постепенно превратившись в два светлых ручейка.

Это была их первая крупная ссора в жизни. Она поняла, с дочерью что-то творится нехорошее, то есть, она догадывалась, что с ней творится, но не хотела верить. А произошло это с дочерью не по вине матери. Не она ли холила и лелеяла свою доченьку, не она ли отдавала ей всю свою материнскую любовь. И вот, на тебе, дочь что-то скрывает от неё…, начала грубить и таиться.

Всю ночь провела она без сна в своей постели, ища оправдание такого изменения в  Веркином поведении, и не находила. Она даже пыталась найти какую-нибудь причину, не ту, о которой она подозревала. Она убеждала себя — может дочь заболела, а я не поняла, и напрасно накричала на неё. А затем вдруг пришло ей в голову, а может, правда, она встретила подружку и, бывает же так на самом деле, заговорились…. Господиии, подскажи, что с дочерью!

Утром дочь молчаливо собралась и, не попрощавшись с матерью, ушла в школу.

Так и не придя ни к какому выводу, не приняв никакого решения, Людмила, с болящей от ночной бессонницы и дум, головой, пошла на работу. День тянулся медленно — вязкой тягучей смолой.

А ещё через пару дней, всё видящая и всё про всех знающая соседка — древняя, злая на язык старуха, которую она часто видела вечно сидящей на лавочке у крыльца, ехидно улыбаясь, хриплым голосом ей сказала: «А Верка-то твоя ненаглядная…, тихоня…, по ночам возле гаражей женихается. Смотри, как-бы в подоле не принесла».

Это было последней каплей яда на её кровоточащую рану.

Разговаривать с Веркой бесполезно, подумала она, и  решилась на не очень красивый по отношению к дочери, шаг. Она решила проследить, куда ходит её дочь по вечерам, и с кем встречается. Ещё не хватало, испугалась она, чтобы с моей Верочкой случилось тоже, что со мной!

Во вторник у неё было мало уроков, и она решила, прежде чем идти на почту, зайти домой, занести купленные в супермаркете продукты.

Раньше она никогда не заглядывала в почтовый ящик, эта обязанность лежала на дочери, но уже  почти пройдя мимо, она почему-то вернулась, и заглянула внутрь. Газет в ящике не было, лишь одиноко белел свёрнутый вдвое листок бумаги.

Извещение на оплату коммунальных услуг, решила она.

Вера была дома, сидела на диване и что-то бормотала по-английски. Разложив принесённые продукты в холодильнике, Людмила Афанасьевна пошла в комнату, чтобы переодеться, но вспомнила об извещении и, вернувшись на кухню, взяла листок со стола. А когда развернула – лицо её побледнело.

Вошедшая в это время Вера, увидев бледное лицо матери, заботливо спросила:

— Мама, что с тобой, тебе плохо? Ты заболела, или что-то случилось в школе? Мама, да не молчи ты!»

  — Ничего доченька, ничего, просто я устала, — через силу выдавила Людмила Афанасьевна, и постаралась спрятать листок в карман.

— Как же, ничего, ты вон какая бледная. А, что это у тебя за листок в руке? – в голосе дочери явно прозвучало подозрение.

— Извещение из ЖКХ…, на оплату.

— Так ещё не время, — поглядев на мать, удивилась  дочь.

— Значит, решили разнести пораньше, — постаралась равнодушным голосом ответить она.

— Ааа. И Вера направилась в свою комнату.

Мама, я английский учу, много слов незнакомых, я тебе не нужна?

— Иди, занимайся Вера. Я только переоденусь, и на почту.

                                                 
               Глава вторая

Механически возя тряпкой по полу, Людмила Афанасьевна лихорадочно искала выход, как уберечь дочь от грехопадения. В записке какой-то Вадим, расточая сладкие слова любви, явно просил близости с её дочерью.

Значит, до этого у них ещё ничего не было, немного успокоилась она, а что потом? Только по чистой случайности записка попала мне в руки. Не вернись я раньше времени  домой, не загляни в почтовый ящик, и моя дочь: такая нежная, такая красивая, такая добрая и доверчивая глупышка, совершила бы «непоправимое» в своей молодой, только начинавшейся жизни.

Но что же делать, что делать? – лихорадочно метались мысли в голове. Что делать?! – чуть не воя от бессилия, спрашивала она себя. Господи, подскажи, надоумь! И, как озарение свыше – отправить дочь к её тётке!  Да, надо немедленно отправить Веру в Днепропетровск, к моей сестре! Решено! Конечно, Нижнеднепровский узел, это не центр города, но всё же дочь будет подальше от этого сластолюбивого  негодяя, от этого… греховодника в штанах, этого…

 Людмила Афанасьевна так перепугалась от одной только мысли – что могло бы случиться с её дочерью, не перехвати она записку, что чуть не потеряла сознание.

 Ишь, что удумал! Я Верочку тебе на потеху не отдам, я жёстко поговорю с тобой, оболтус! — ругала она парня. Я с тобой так поговорю, так поговорю, что ты навсегда забудешь дорогу к нашему дому! И Верочку тоже забудешь! – кипятилась она, вытирая пыль со шкафов.

И в расстройстве не замечала, что уже минут десять трёт тряпкой по одному и тому же месту.

Как ученик-отличник, решивший трудную задачу, Людмила Афанасьевна немного успокоилась, и уже более тщательно принялась за уборку.

Вечером, сказав дочери, что сходит к своей знакомой, проживающей в соседнем доме, она, накинув плащ с капюшоном и захватив с собой записку, вышла из дома, чтобы поговорить с незнакомым ей, Вадимом. Этим именем была подписана записка.

Я поговорю с ним серьёзно, шептала она. Я имею на это право! – твердила она. Я мать, беспокоящаяся о своём неразумном ребёнке! Я должна защитит Веру, и я это сделаю!

                                                              *     *     *

 На улице дул порывистый ветер, и стояла такая непроглядная темень от закрывших небо тяжёлых, грозовых туч, что в шаге нельзя было ничего рассмотреть. Людмила Афанасьевна, попав в тёмную круговерть непогоды, уж хотела повернуть назад,  но желание защитить дочь пересилило страх.

Надвинув ещё глубже капюшон на голову, и почти закрыв лицо, она осторожно, боясь споткнуться на неровностях дороги и упасть, двинулась к гаражам — месту назначенного в записке свидания.

Пока ещё изредка, ослепляя, поблёскивали молнии, и гремел гром. Ей было страшно! Почему-то очень страшно!

 При каждом раскате грома она непроизвольно вздрагивала, вжимала голову в плечи, и закрывала глаза. Добравшись до тёмной массы гаражей, она, при очередной вспышке молнии, нашла  номер указанного в записке гаража и, в растерянности остановилась.

На месте свидания никого не было. Решив, что она перепутала номер гаража, или у Вадима проснулась совесть, и он не посмел явиться на свидание с её дочерью, она развернулась, чтобы отправиться домой.

От чувства успокоения, что всё закончилось благополучно, что она спасла свою доченьку (скорее всего Бог не допустил! – решила она), у неё даже вырвался вздох облегчения.

Слава Богу, я правильно поступила! — прошептала Людмила Афанасьевна и, запахнув плотнее плащ, собралась возвращаться домой. Но неожиданно оказалась в крепких, как тиски, объятиях, и её потянули в сторону приоткрытой двери. У неё даже успела мелькнуть мысль — как же я раньше не заметила её?

Не устояв на ногах, она потеряла равновесие и чуть не упала, но сильные руки не разжались — руки настойчиво тянули её в тёмную пасть гаража.

От страха и неожиданности она вскрикнула, но вспомнив, кто она и зачем пришла, подумала о своей дочери, и новый крик застыл у неё на губах.

Она ещё надеялась образумить молодого человека, но её уже затащили в непроницаемую темноту, и срывали одежду.

Остервенев от такой наглости сопляка, она изо всех своих слабых женских сил стала отбиваться, царапаться и кусаться. На какое-то короткое мгновение она сумела высвободиться из объятий и, уже сделав шаг к спасительной двери, она запуталась в плаще, споткнулась, и её моментально завалили на пол…

Он был сильнее её! Он был намного сильнее её!

Людмила Афанасьевна попыталась закричать, но насильник зажал ей рот.

Последние остатки сил покинули её и она, теряя сознание, провалилась в беспамятство…

Через сколько времени к ней вернулось полное осознание очевидного, она не могла вспомнить. Она лишь помнила, как её грубо вытолкали из гаража и закричали вслед — «Пошла вон, шлюха! А ещё прикидывалась недотрогой, строила из себя целку! Видеть тебя, Верка, больше не хочу!»

                                                                *    *    *

На улице шёл дождь, даже не дождь, а ливень. Кое-как поправив на себе порванную в нескольких местах одежду, Людмила Афанасьевна, промокшая до нитки, дрожащая от холода и унижения, сопровождаемая раскатами грома и вспышками молний, направилась домой. Злость, и обида, и слёзы, душили её. Ведь она хотела только поговорить, образумить этого мальчика, защитить свою дочь, а он…. Ооо!

Но глубоко в подсознании нет-нет, да проскакивала искорка торжества – она, ценой собственного унижения и надругательства над собой, спасла от позора дочь, спасла свою малышку. А я, что ж…

Спасибо тебе, Господи, что дал мне возможность перехватить записку! – сквозь текущие, смешавшиеся с дождём слёзы, поблагодарила она Бога. Что было бы с моей ненаглядной девочкой, если бы она попала в руки этого зверя в человеческом облике.

Будь ты трижды проклят! И будь проклято всё твоё потомство, подонок! — шептала она, оскальзываясь на мокрой дороге, и зябко кутаясь в порванный плащ.

Осторожно, пытаясь не производить шума, она проскользнула в свою комнату, и сразу же, не сняв мокрой, грязной одежды, позвонила сестре, и договорилась с ней о Вере.

— Пусть поживёт у тебя какое-то время, — попросила она, — деньги на её содержание я буду тебе высылать, об этом не беспокойся.

— А, как же школа? А, как же…, или у вас что-то случилось? — поинтересовалась сестра, и в голосе её прозвучало неподдельное волнение.

— Ничего не случилось, а школу Вера закончит у тебя.

— Люда, может у вас всё-таки что-то случилось, или  вы… поссорились? – беспокойство явно сквозило в вопросах сестры.

— Нет-нет, у нас всё в порядке, не волнуйся, —  успокаивала Людмила Афанасьевна сестру, — понимаешь, Вере нужна перемена климата, так, на всякий случай, вот я и подумала — у вас как раз то, что нужно.

Вечером следующего дня Людмила Афанасьевна, дав кучу наставлений и поцеловав на прощание погрустневшую дочь, посадила её в скорый поезд Москва-Симферополь.

А когда последний вагон скрылся за горизонтом, она облегчённо вздохнула: Слава Богу, отправила дочь от греха подальше. А этот подлец, Вадим, пусть теперь поищет её.

И она с душевным волнением ещё раз поблагодарила бога за помощь в спасении дочери.
        Затем, покинув вокзал с мыслью о том, что теперь её дочь недосягаема для Вадима, и совершенно успокоенная, вернулась домой.  

В эту ночь она спала крепко, и никакие предчувствия не беспокоили её.

Проснулась она почти счастливой.

     Глава третья

День пролетал за днём, неделя за неделей. Сестра один раз в неделю звонила ей, рассказывала о Вере. Как явствовало из докладов сестры, Вера всё время проводит дома, готовится к вступительным экзаменам в университет  и, кажется, совсем не страдает от одиночества, прямо монашка какая-то! — удивлённо добавляла та.

  — Представляешь, — говорила она шёпотом, —  Вера так увлеклась подготовкой к вступительным экзаменам, что даже ни разу не сходила в кинотеатр или на дискотеку.

 А потом, при следующем разговоре, сестра как-то неуверенно призналась — но это меня и радует и беспокоит одновременно. Что-то с ней не так! Не находишь? Признайся Люда, у вас…, между вами… всё-таки что-то произошло, да? Скажи правду, Люда.

  — Нет, нет. Что ты. Я же тебе говорила. У нас всё нормально. Не переживай, — отвечала она сестре.

Переговорив в очередной раз, она садилась на диван, доставала альбом с фотокарточками и, рассматривая их, тихо радовалась своему мудрому и своевременно принятому решению:
         С дочкой всё идёт как нельзя лучше, говорила она себе, и вытирала кулачком неожиданно замокревшие глаза и сморкалась в полотенце.

В школе тоже дела шли хорошо. Все ученики её класса сдали выпускные экзамены. Ни один не остался на второй год или на осеннюю переэкзаменовку. Живи и радуйся! — говорила она себе.

Людмила Афанасьевна зажила мирной, спокойной жизнью. Правда, жизнь без дочери показалась ей скучноватой. Не хватало её весёлого, озорного смеха, её шуток. Но, успокаивала она себя, Вера поступит в университет, после первого семестра сдаст сессию и приедет на зимние каникулы. И у нас всё будет по-старому, как раньше. А там, глядишь, и Веру можно будет опять забрать домой – мечтала Людмила Афанасьевна.

                                                                *   *   *

В один из летних дней преподаватели собрались в учительской для решения вопроса по подготовке школы к следующему учебному году. Физрук, мужчина средних лет, балагур и дамский угодник, посмеиваясь в роскошные усы, заметил: «А, выы, Людмила Афанасьевна за последнее время очень даже похорошели. Уж не любовь ли нагрянула нечаянно ко мне?»

— К вам, Олег Петрович, быть может, и нагрянула, только не ко мне, — парировала она насмешника.

А учительница русского языка и литературы, услышавшая их разговор, ехидно добавила: «Олег Петрович, вы хоть и преподаватель физкультуры, но пора бы уж научиться правильному построению речи».

Она же влюблена в него как кошка, вспомнила Людмила Афанасьевна. Поэтому и задирает его по всякому поводу и без повода. Всё делает, лишь бы он обратил на неё внимание.

Дома, переодеваясь в халатик, она подошла к зеркалу. Да, правы вы, Олег Петрович, я неплохо выгляжу для своих тридцати семи, вон, даже животик округлился…

Что? Какой… может быть животик? – ахнула она, побледнев. Я, что?! Да не может быть такого, я же ни с кем…, ужаснулась она. Я же…, у меня же… только школа, ученики иии… подработка на почте…  

И словно обухом по голове: а тот ненастный вечер, позабыла что-ли? Гос-по-ди, как же это?! – застонала она. Какой позор на мою голову! А что я скажу Вере? А что скажут в школе? Немедленно надо идти к гинекологу и делать аборт. А, может, я ошибаюсь и я не беременна?

Терзаясь неизвестностью, Людмила Афанасьевна долго не могла уснуть, а утром, чуть свет, позвонила завучу домой и, задыхаясь от еле сдерживаемого волнения, предупредила,  что задержится немного и, чтобы избежать ненужных вопросов, быстро положила трубку телефона. Закончив разговор, она так и осталась стоять у аппарата, вперив взгляд в звенящую  пустоту квартиры.

 В женской клинике приговор был жестоким и окончательным: срок беременности – девять недель, аборт делать нельзя!

Врач ещё и сокрушённо добавил при прощании: «Что же вы мамаша на обследование так поздно пришли? Мы должны вас поставить на учёт».

«Не нужно меня ставить на учёт, — окончательно расстроенная, ответила она, и   неожиданно добавила, — я на днях переезжаю в другой город, там и стану на учёт».

А придя в школу, попросила дать ей отпуск без содержания на год. Директор упёрся — «У нас преподавателей не хватает, а вы просите отпуск на год, не дам! Категорически заявляю – не дам! Вы меня, Людмила Афанасьевна, без ножа режете по живому телу!»

«Тогда я увольняюсь» — ответила она и, выйдя в канцелярию, быстро написала заявление на увольнение по собственному желанию.

От всех этих нервотрёпок она была настолько напряжена, что придя домой совершенно измотанной, не раздеваясь, упала на кровать и разрыдалась.

Пролежав остаток дня, выплакав все слёзы, хоть и говорят что у женщин слёз не меряно, она стала размышлять о своём будущем: дура, какая ж я дура, корила она себя, хорошенько не подумав, ляпнула что уеду. А куда я уеду? Куда?  Кому я нужна, да ещё и беременная? Единственный человек, который меня поймёт и примет – сестра, но к ней нельзя, там дочь, Вера…. И как объяснить сестре свою беременность? Оо-о Господи, что же мне делать?! – забилась, заметалась она на постели.

Когда её немного отпустило, она стала вспоминать своих друзей и подруг, которые могли бы помочь ей в сложившейся ситуации.

Перебрав с десяток, она подумала о Марии. Вот кто ей поможет. Они в далёком прошлом вместе учились в педагогическом институте, жили в одной комнате, и были неразлучными подругами. Правда, за все годы после окончания института, они лишь однажды поговорили по телефону, хотя открытки с поздравлениями на день рождения и на Новый год посылали регулярно.

Что ж «Попытка, не пытка», решила Людмила Афанасьевна, и набрала междугородний номер.

Гудки вызова гудели, но никто трубку не поднимал. Отчаявшись дозвониться, она уже хотела положить трубку, как в телефоне что-то клацнуло, и кто-то ломающимся баском сказал: «Алло! Говорите!»

Боясь, что трубку положат, не дослушав её, зачастила: «Пригласите к телефону Марию. Я её подруга, Людмила».

Издалека, приглушённо донеслось: — Мам, это тебя… какая-то Людмила.

Людмила догадалась — это младший сын Марии. Как же его звать-то, попыталась она вспомнить. Ааа – Коля, неожиданно подкинула её память ответ.

С Марией она обо всём договорилась, хоть и с некоторыми заминками в разговоре, но договорилась.

Следующий вопрос, требующий незамедлительного решения, как уберечь квартиру от разграбления.

Лучше всего, конечно, найти квартирантов, прикидывала она варианты – какой-никакой доход, и за квартирой присмотр…. Не оставлять же её на несколько месяцев запертой.

Но этот вопрос, возможно лёгко разрешимый для других, для непрактичной Людмилы Афанасьевны был настоящим препятствием.

Но, наверное, мне помогает сам Всевышний, подумала она, когда на удивление вопрос с квартирой и квартирантами разрешился очень быстро. Прямо на следующий день «всё знающая старушка» посоветовала зайти к жильцам во втором этаже. Они женили сына, сказала она Людмиле Афанасьевне, и им  нужна квартира.

А затем словоохотливо затараторила:  «Они ж, почитай, молодые. Им же охота пожить в своё удовольствие и этот, как его, уж совсем забыла…. Она немного подумала, пошамкала беззубым ртом, и вроде как застеснявшись, проговорила шёпотом: «У них же этот…, медовый месяц».

И пергаментное лицо её после произнесённых последних слов, слегка порозовело.

Смотри-ка ты, бабулька, ещё и краснеть не разучилась, удивилась Людмила и даже чуть позавидовала ей — эх, мне бы твои заботы, мне бы твои печали.

                                                              *    *    *

Получив всю сумму оплаты за год вперёд (ей опять повезло), Людмила Афанасьевна, собрав необходимые вещи, через два дня, предварительно предупредив сестру, на междугороднем автобусе выехала в Углич,  к Марии.  

Сестре и дочери своё неожиданное решение перебраться в Углич она объяснила желанием помочь заболевшей подруге. Это объяснение хоть и не рассеяло некоторой нелогичности её поступка, но всё же как-то удовлетворило сестру и дочь.

Больше этот вопрос, Слава Богу, они не поднимали. И она перестала тревожиться по этому поводу.

 А вот о будущем ещё не родившегося ребёнка, она думала с тревогой и страхом:  родится он, такой маленький и беззащитный. И… что мне с ним делать?  Бедная я, бедная!

Бедная и горемычная! — плакала, не находя успокоения, её душа. Кто поможет мне в моём-то возрасте, кто…? 

Ровно через шесть с половиной месяцев она родила прелестную, белокурую, с темными вишенками глаз, девочку, и в благодарность за оказанную ей подругой помощь, назвала её Марией.

Подруга, восхищаясь прелестной девочкой, носила её на руках и ласково называла Машенькой и, сделав губы «гузочкой», ворковала: «Ах, ты моё солнышко! Ах, ты моя красавица! Ах, ты моя сладенькая!»

Вернуться домой с новорожденным ребёнком Людмила Афанасьевна не могла. Опять необходимо было решать задачу — откуда у неё, незамужней женщины, вдруг появился ребёнок, да ещё и грудничок?  Не аист же его принёс в корзинке по её заказу от деда мороза?

 Засмеют ведь соседи! Ещё и скажут, типа: «Не держите нас за дураков. Это Вам не Одесса, а мы не Одесситы, чтобы вашу брехню слухать!»

Она не знала что делать, как объяснить досужим соседкам появление в её жизни ребёнка, и она посмурнела. Настроение её с каждым днём всё более портилось.

На её удивление, очень быстро нашёл способ, как выйти из щекотливого положения, сын Марии. Она даже не ожидала, что его предложение, по своей простоте, окажется настолько спасительным для неё и Машеньки.

— Тётя Люда, — он чуть покраснел, — ааа, если говорить, что вы взяли Машеньку из родильной больницы, и удочерили её?

Что ж, это был хоть и не лучший, но всё же единственно возможный выход в данной ситуации.

Спасибо тебе Коля за своевременную подсказку, поблагодарила она сообразительного мальчишку.
        Ещё одно обстоятельство оставалось нерешённым. Оно сидело занозой в груди и не давало свободно вздохнуть — неизвестно, как отнесётся к новоявленной сестре, Вера: примет ли она свою младшую сестру, подпустит ли её к своему сердцу? Полюбит ли она её, или холодно отвернётся от ни в чём не повинной малышки?

И всё же, действительно, это был единственный выход в её сложном положении.

Пора было возвращаться домой. Она и так достаточно долго пользовалась гостеприимством доброй подруги.

Прожив ещё с месяц, пока Машенька окончательно окрепнет и она сама наберётся сил на дорогу, Людмила Афанасьевна попрощалась с гостеприимной, добросердечной подругой и её семьёй.

Предупреждённые заранее квартиранты оказались порядочными людьми, своевременно освободили квартиру, и ей не пришлось «выяснять отношения».

Выходить на работу в конце учебного года не имело смысла, и она полностью занялась девочкой.

На любопытные вопросы соседей и знакомых – откуда у неё ребёнок? — она коротко отвечала – удочерила из роддома. Вскоре назойливое внимание к её персоне иссякло.

Жила она очень скромно, экономя каждую копейку из полученных денег за аренду квартиры. Но и они, вот-вот должны были закончиться. Оставалась надежда на школу. Она уже подала заявление на восстановление её в прежней должности — преподавателя математики, а пока, вот полоса везения, она устроилась мыть лестничные марши в своём доме.

В  её отсутствие с Машенькой согласилась сидеть та, всезнающая, вредная старушка. На деле оказалось, что у неё доброе сердце, и к девочке она привязалась всей душой.

На несколько дней приехала Вера. Холодно посмотрев на новоявленную сестру, она отвернулась от неё, и больше к ней не подходила.

Это обидело Людмилу Афанасьевну, очень обидело, но заставить старшую дочь полюбить свою младшую сестрёнку она не могла, и рассказать всю правду тоже не насмелилась. Не могла же она сказать Вере, что это мог бы быть её ребёнок!

Вскоре Вера уехала, и Людмиле Афанасьевне почему-то стало легче. Она поняла почему: Вера своим присутствием постоянно заставляла вспоминать тот грозовой день, когда она, мать, таким страшным унижением, спасла свою дочь от позора.

Машенька была плодом греха, но она была такая крохотулечка, так мило улыбалась и тянула ей навстречу ручонки, что у Людмилы Афанасьевны что-то размякало в груди, и она забывала кто её отец.

                                                  *     *     *

Проходили дни, недели. Тянулись своей чередой месяцы, а за месяцами годы.

К шестнадцати годам Машенька повзрослела, расцвела, превратившись в настоящую русскую красавицу. Стройная, высокая, с золотистого цвета волосами и миндалевидными, зелёного ореха глазами, она была неотразимо прекрасна. За ней, как за курицей цыплята, вечно тянулся хвост воздыхателей разного социального положения и возраста, но она была неприступна, как настоящая принцесса.

Людмила Афанасьевна, вначале, боялась за неё и хотела предупредить о…, но Машенька сразу поняла, на что её самая-самая любимая мамочка намекает, и гордо ответила: «Если я полюблю кого-то мамочка, то это произойдёт не сейчас и это будет принц!»

Людмила Афанасьевна немного успокоилась, но совсем тревога за дочь не ушла.

После окончания школы Машенька легко поступила в университет на факультет иностранных языков. Она хотела, как и мама, стать преподавателем, только не математики, а иностранного языка.

А, если уж очень повезёт, то переводчицей в крупной иностранной компании, делилась своими планами Машенька, ласкаясь к матери. А уж, если совсем-совсем повезёт, добавляла она лукаво, то помощником генерального директора где-нибудь за границей…, и в серьёзной компании! Очень серьёзной»

Пока это были только мечты, девичьи мечты, и не у всех они сбываются.  Ей нужно было учиться в университете ещё год.

Мечты, все об этом знают, претворяются в жизнь у того, кто не покладая рук трудится, и упорно, не сворачивая с пути, движется к цели.

Машенька добилась своего! Что уж ей помогло: счастливая ли судьба её, или её упорство и настойчивость, но, по окончании университета Машеньку пригласили на работу в совместную, Российско-Бельгийскую компанию. Да ещё не кем-нибудь, а  секретарём-референтом с трёхмесячной стажировкой в головной конторе, расположенной в Брюсселе.

Маша приехала к матери похвастаться своей необыкновенной удачей, и уже на следующий день стала прощаться. Ей нужно было лететь к месту стажировки.

Людмила Афанасьевна загрустила. Опять она осталась одна. Обе её дочери живут своей жизнью, а она…. И долго сдерживаемые слёзы затуманили глаза.

                                                         ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

      Глава  первая

Вадим был зол на себя, на Верку, на весь белый свет: «Вот чёртова недотрога, месяц   водила меня за нос, всё корчила из себя прынцессу, а на поверку…, а на поверку оказалась обыкновенной шлюхой. Интересно, сколько мужиков побывало в её постели?  Хотя, не всё ли мне равно — ярился он.

Таких недотрог у меня было уже с десяток и ещё сотня будет! Не оскудел ещё белый Свет целками – белыми, чёрными, жёлтыми — на мой век хватит. Борька правильно говорит — трахай всех подряд, Бог увидит, лучшую красавицу пришлёт.

  Скоро, скоро, Боря, увидимся, пообещал он отсутствующему другу! Послезавтра, а может даже завтра, выезжаю в Питер — встретимся у себя, в «Alma Mater». Расскажешь, сколько целок ты трахнул…

Нет, ну надо же, целый месяц за чей-то огрызок боролся, и всё коту под хвост. Столько цветов передарил, конфет, слова красивые говорил, а в результате…» — и он злобно ощерившись, сплюнул.

Они с Борисом были самыми бесшабашными, но и любимыми всеми девчонками, пацанами. От девочек отбою не было не только на своём факультете, но и со всего института. «Любая почтёт за счастье побыть ночку с нами!» — ухмыльнулся он, вспоминая прошлые проделки.

Даа, повезло нам обоим такими родиться: оба высокие, стройные, с красиво, по «науке», накачанными мышцами и мужественными лицами. Не мужчины, а эталон мужской красоты!

 Не зря же бог нас так отметил, попользуемся! И он плотоядно искривил губы. Пусть потом девчонки рыдают и рвут на голове волосы, это их дело.

Ладно, вернусь в Питер, наверстаю «упущенное», пообещал он себе.

Он опять выглянул из гаража: «Чёрт, ну и дождище льёт! — Так и надо этой сучке — пусть отмокнет после моего усиленного массажа. На всю жизнь пусть запомнит, как обманывать меня, Вадима – любимца Богов и девочек!»  

После произнесённого монолога он немного успокоился.

А дождь продолжал хлестать по земле, по воротам гаража, барабанил по металлической крыше. Ослепляя, сверкали молнии, раздавались раскаты грома.

Это надолго, понял Вадим и, накинув куртку на голову, бросился под дождь.

Домой он прибежал промокнув насквозь. Ему даже показалось, что вода доверху наполнила его желудок.

Мать, увидев его в таком неприглядном виде, всплеснув руками, ахнула: «Сыночек, родной мой, ты бы поберёгся, неровён, час – простудишься! Давай я тебе молочка согрею с медком. Попьёшь, и всё как рукой снимет…, — запричитала мать, — ты бы, сынок, не ходил к друзьям в такую непогоду».

И захлопотала она, и захлопотала вокруг ненаглядного своего, такого беззащитного, с добрым, отзывчивым сердцем, сыночка.

А он, приняв заботу матери как должное, лишь буркнул в ответ: «Сейчас, схожу в ванную, переоденусь в сухое».

И уже закрывая за собой дверь ванной, равнодушно буркнул: «Ты погладила мои рубашки и брюки?»

— Погладила, погладила, сыночек! Всё сделала, как ты сказал. Эх, был бы жив папка, порадовался бы он, какого я красавца-сынка вырастила.

— Хватит мама, надоело! Каждый день одно и тоже, одно и тоже, хоть домой не приезжай.

— Что ты, сынок, что ты! — испугалась мать, — я тебя целый год ждала, всё в окошко выглядывала: — Всё ждала, когда ты свои институты закончишь и домой вернёшься.

— Да не вернусь я сюда, мама! Мне и в Санкт-Петербурге неплохо живётся, ты только деньги не забывай присылать, — цинично произнёс Вадим.

— Конечно, сыночек, я всегда тебе почти всю пенсию высылаю, не беспокойся.

— Ладно, мать, поговорили: — Я в ванную.

Стоя под душем, он уже заранее предвкушал, как они с Борисом оторвутся на дискотеке, какие девочки будут увиваться вокруг них. Он даже застонал от невозможности осуществить своё желание прямо сейчас, немедленно.

К чёрту всё, завтра же уеду из этого застоявшегося, вонючего болота! – пообещал он неизвестно кому раздражённо.

Опять накатила злость – зачем я только приехал сюда? Здесь даже дискотеки нормальной нет! Фуфло, а не дискотека! – сплюнул он. Эти малолетние аборигенки только задом умеют вилять, а правильно нанести макияж, куда им — кишка тонка! То ли дело наши, столичные…, есть на что посмотреть и… облизать. Ээ-х-хх, опять вздохнул он. Чёрт, чёрт, чёрт! Чтоб вас всех! — ругнулся он. Скорее бы уехать!

И как по мановению волшебной палочки перед ним поплыли картины его бесшабашной жизни. Вспомнились набеги всей компанией в ресторан, шикарные девочки на подиуме и в постели, стриптиз по заказу, и его последняя  пассия — Ритка-Маргаритка…

Это ж надо, врёт, сволочь, безбожно всем, что она коренная  питерчанка и прародители родились в Санкт-Петербурге.

Ага, щас! Ври, да не завирайся, девочка! Он сумел раскрыть её гнилое прошлое, правда, с трудом, но сумел — из Перми она сучка. Но красивая, зараза! Обкурилась дура, не без его помощи, конечно, он и заставил её признаться.

Ох, и хороша бестия в постели, хороша, ничего не скажешь!

И он плотоядно почмокал губами — прямо персик!

Всё, хватит! Завтра же на поезд и «Митькой меня звали»,  решил он окончательно. А сюда я больше ни ногой, зовите не зовите меня мама, всё равно не приеду! Чёрт бы забрал эту Тмутаракань! Сволочи!

Утром, после завтрака,  Вадим обнял мать и ласковым голосом заговорил:

— Мамулечка, в обед я уезжаю, ты, пожалуйста, собери мне чемодан, и дай денег на дорогу и на прожитьё, мне пора возвращаться в «Alma Mater».

— Сыночек, ты же только позавчера обещал мне ещё десять дней побыть дома, — запричитала бедная старушка-мать, и прижала голову сыночка своего к прикрытой стареньким платьем, груди: — Я даже не успела наглядеться на тебя, родной ты мой, — и погладила ласково сына по голове. — Ты стал так редко приезжать…, и днём дома почти не бываешь…

— Мамуля, «труба зовёт, и кони застоялись, пора уж сбрую надевать!», — срифмовал Вадим.
    Эге, надо запомнить, что я сейчас «выдал». Вроде бы красиво получилось, пригодится для девочек-простушек, решил он.

«Сынок, ну ещё хоть пару деньков побудь, — продолжала причитать мать, глядя с огромной любовью на сына. — Я так по тебе скучаю, кровиночка моя, — и одинокая слезинка выкатилась из её глаз, затем другая, третья…

— Мамуля, родная, не надо плакать, я же не гулять еду, я еду грызть «Гранит наук»!

— А, зачем его грызть сынок? – смотря сквозь слёзы на сына, проговорила бедная мать, — грызут баранки и сухари, сынок.

— Эхх, тем-но-та! — Это образно так говорят, мама. — Я еду учиться.

— Ты прав, сынок, надо учиться. Станешь большим человеком, меня к себе заберёшь, потом жену тебе найдём…, из здешних. — У нас в городе столько красивых девушек.

Ага, щас! — усмехнулся он. Ждите! Так я и разогнался сюда приезжать! Что я, дурак какой?  

А потом, уже вслух, проговорил: «Мамуля, иди, собирай вещи, а то я не успею на поезд».

— Иду, иду, сынок, — и с последней надеждой в голосе попросила, — может, побудешь ещё дня два, а?

— Не могу, мама.

В полдень он распрощался с плачущей матерью, и направился в Северную Столицу грызть «Гранит наук».

                                                                 *   *   *

А  ближе к вечеру, сидя за столиком в вагоне-ресторане, небезуспешно морочил голову какой-то эксцентричной фифе, возвращавшейся с морского вояжа к своему престарелому, но, как она выразилась — «ужасно богатому, и всегда занятому» мужу.

Вот это жизнь, восхитился он ловкости хитрой фифы. Мне бы так пристроиться.

На следующий день, обнимая её в тамбуре, он как-бы в шутку предложил: «А почему бы нам, Ларочка, не продолжить наше знакомство и в Питере. Вы мне очч-чень понравились, представляете, с самого-самого первого взгляда. Да, что там греха таить, я в вас, Ларочка, влюблён до беспамятства! Хотите, я прямо сейчас, у вас на глазах, совершу какой-нибудь героический поступок?»

И дурёха поверила его пошлым, затасканным до дыр, словам.

Поджав жеманно губки бантиком и закрыв глаза, она подставила лицо для поцелуев.

— Ах, Вадим, вы такой милый, такой милый. Не надо ничего совершать, я вам и так верю, честное-пречестное.

 И, без всякой связи со своими словами, кокетливо наклонив  головку, спросила: «А, что бы вы могли совершить ради меня, Вадичка?»

«Дура, какая же ты дура, с головой, вместо мозгов набитая мякиной! — ругнулся Вадим, но так тихо, что она не расслышала».                        

— Вы что-то сказали, Вадимчик?

— Да, Ларочка. Я сказал,  как бы нам было хорошо вместе.

— Вы такой милый, я с вами вполне согласна.

— Только без вашего мужа, а то я уже сейчас ревную Вас к нему, — грубо солгал Вадим.

— Вадим!- приняла она позу оскорблённой невинности, — не надо ревновать, я этого не люблю!

И мгновенно лукаво сузив глазки, продолжила: — Мой «любимый» муж всё время у себя в Министерстве, а я день-деньской дома…, одна…, представляете, как я скучаю? Милый, вы можете приходить к нам в любое время.

Её кукольное личико зарделось, а в глазах появилось выражение  целомудренности.

                                                              Глава вторая

Несмотря на безалаберный образ жизни, распущенность и цинизм, Вадим обладал острым умом и цепкой, почти феноменальной памятью. Он быстро усваивал учебный материал, хорошо учился, поэтому числился одним из лучших, перспективных студентов на факультете. Преподаватели благоволили ему, а женщины-преподавательницы частенько поглядывали в его сторону.

Вадиму пророчили большое будущее, и он воспринимал это как должное.

Как-то, сидя со своим закадычным другом Борисом в одном из ресторанов, он, цинично ухмыляясь, посвящал его в свои будущие планы:

— Я, Боря, решил окрутить дочку проректора по науке, она давно на меня глаз положила.

— На свой ли ты сук замахнулся топором, друг мой? Её папаша уже подобрал ей жениха, забыл?

— Не забыл. Но, «Гадом буду, я её всё равно добуду!» – скаламбурил Вадим.

— Это… как же? — ухмыльнулся друг.

— А я её просто трахну, как обыкновенную бабу, и ейный папашка вынужден будет выдать её замуж за меня, Побоится афишировать её неполноценность.

— Ты совсем рехнулся, или как? Он же тебя, для начала, выкинет из института, а потом отправит так далеко в Сибирь, даже страшно представить. Между прочим, там же холодно и снега много…

— Ничего, его любимая доченька не позволит этого сделать, — перебил он реплику друга. — Зато  потом, представляешь, какие перспективы передо мной откроются, — мечтательно закатив глаза, произнёс Вадим.

— Ага, перспектива с решёткой на окне, — цинично подсказал Борис.

— Да не гунди ты, я всё уже обдумал. Получится, как «В лучших домах Лондона». — Ааа, где наши подружки, не сбежали ли под шумок? – спохватился Вадим, — без них у меня не хватит денег заплатить за стол.

— Не боись, я присматриваю за ними, пока ты наполеоновские планы строишь. Они пошли носики попудрить.  

Борис сделал пару глотков из бокала.

– Вадим, как же ты бросишь свою теперешнюю пассию? Кто тебе деньги будет давать? — продолжил он допытываться.

— Даа, надоела она мне. Вечно выспрашивает, где я пропадаю целыми днями и куда деньги деваю? Я, в конце-концов, свободный человек, а не её раб. Я хочу жить так, как я хочу!

— Смотри, Вадим, не пролети, что-то боюсь я за тебя…. Оох, боюсь! Такой риск – можно и без головы остаться.

— «Живы будем, не помрём!», — хорохорясь, ответил Вадим, но слова друга смутили его и заставили задуматься. 

                                                     *     *     *

Поздно ночью, вернувшись из ресторана, он застал свою нынешнюю «любовь» спящей. По-видимому, она не дождалась его.

Нуу, утром она устроит мне «концерт по заявкам!», с неудовольствием подумал он.

Закурив «Кэмэл», он бесшумно, на «кошачьих лапках», ушёл спать в свою комнату. А проворочавшись часа полтора на диван-кровати, Вадим так и не смог успокоиться. Какое-то возбуждение в теле не давало покоя.

Решив, что в таком «неудовлетворённом» состоянии он не сможет уснуть, Вадим на цыпочках вернулся в комнату спящей женщины, залез к ней под одеяло и грубо прижался к бархатистому  телу…

Через некоторое время ему стало легче и он, сказав «Пока!», вернулся к себе.
       Лёжа на диван-кровати в квартире своей нынешней пассии – преподавательницы права — он, слушая затихающий шум огромного города, прикидывал все за и против своего рискованного плана. Он ещё раз, скрупулёзно, перепроверил порядок своих действий. Конечно, риск есть, признался он самому себе, но… кто не рискует, тот не побеждает и не пьёт победного шампанского!

С этой здравой мыслью он и уснул.

                                         *    *    *

На последнем курсе, после сдачи зимней сессии, Вадим и дочь проректора, Ольга, сыграли роскошную свадьбу. Проректор, в качестве подарка молодожёнам, преподнёс ключи от однокомнатной квартиры и пообещал, как только Вадим защитит диплом, он поможет ему устроиться в аспирантуру.

О таком подарке молодой зять даже не мечтал, даже когда строил планы насчёт овладения дочерью проректора. Всё у него получилось тип-топ!

 Борька, приглашённый на свадьбу в качестве шафера, завидуя успеху друга, сказал: «Ну, ты молоток! Везучий ты — даже в Сибирь не попал! Поздравляю!»

А ещё через шесть лет, Вадиму было присвоено учёное звание – кандидат технических наук, и они с Ольгой перебрались жить и работать в Мюнхен.

Вадим даже в мыслях не держал, что когда-то, кого-то, сможет полюбить. Но случилось непредвиденное — он вначале привязался, а затем и полюбил свою жену, Ольгу.

Были позабыты-позаброшены посещения девочек лёгкого поведения, походы в ресторан. Он  незаметно втянулся в работу, стал отличным специалистом. Его ценили не только за профессиональные качества, но и за душевные.

 Это было так ново для Вадима, что он изумлялся над своим перевоплощением,  и частенько, рассматривая себя в зеркале, с иронией спрашивал: «А ты ли это. Вадим?»

 Их дом всегда был полон гостей из разных государств и кампаний — уж такова была специфика его и Ольги работы, что без встреч, разговоров, обсуждений, не обходилось ни одного дня. А заканчивались они, как правило, совместным ужином, и опять же, обсуждениями, спорами, иногда длящимися до глубокой ночи.

                                            *     *     *

Вадиму нравилась такая бурная жизнь, он чувствовал себя в ней словно рыба в воде. И всё бы продолжалось и дальше так, если бы однажды…

Однажды он не смог устоять против просьбы жены поехать в гости к одной из её подруг. Возвращаясь поздно ночью домой, он, сидя рядом с женой, задремал.

Ольга вела машину, профессионально — у неё был опыт вождения ещё со студенческих времён, и он полностью доверял ей. Поэтому, расслабившись, он закрыл глаза, и стал составлять план работы на завтра, а затем, незаметно, под ровный шелест мощного двигателя, задремал.

Разбудил его крик жены, визг шин и скрежет металла.

Вадим открыл глаза и, не успев ещё ничего сообразить, мгновенно получил мощнейший удар в голову и грудь.

Затем, боль всего тела, провал памяти и темнота…

Он пришёл в себя так же неожиданно, как и провалился в беспамятство. Резко открыв глаза, Вадим мгновенно получил световой удар от висящей над ним, ярко светящей лампы, и зажмурился. Пришлось повторить попытку. Медленно поднимая веки, Вадим  начал постепенно настраивать глаза на яркий свет.

За световым пятном виднелось что-то белое.

«Это стена, или потолок? — спросил он неизвестно кого, но ответа не услышал»

В их с Ольгой спальне и потолок, и стены были другого цвета, напряг он память.

 «Где я? – вновь спросил он».

И опять ответа не последовало, и что странно, он не услышал собственный голос.

Тогда он повернул голову к двери в спальню, но голова не повернулась, лишь резкая боль пронзила его шею, и он вновь провалился в темноту.

Перед ним, словно в калейдоскопе, долгое время мелькали какие-то мужские и женские лица, их губы шевелились, но что они говорили, Вадим не слышал и не понимал. Их речь была похожа на совершенно непонятную тарабарщину.

В одно из просветлений сознания перед ним появилось как-будто знакомое лицо. Он долго вспоминал, где он мог его видеть, кому оно принадлежит, напрягал память, но от напряжения в голове его возникала пульсирующая боль, и он устало закрывал глаза.

Сколько времени так продолжалось, Вадим не знал. Но однажды, открыв глаза, он увидел перед собой чем-то знакомое ему старенькое лицо, и вспомнил – это же моя мама!

— Мама, почему ты плачешь? —  спросил он.

Ему казалось, что он громко спросил, но услышал лишь свой шёпот.

На лицо матери тенью легла скорбная улыбка.

С этого дня Вадим пошёл на поправку. К нему вернулся голос, затем, он начал понемногу двигаться. На его вопрос, как он оказался в больнице и сколько времени в ней провёл, его лечащий врач пожал плечами: да совсем немного — шесть месяцев и одиннадцать дней. А попали вы к нам, милейший, после автомобильной аварии.

 А вот на вопрос, где его жена, Ольга, и почему она не приходит его проведать, врач ответил, что она лежит в другом корпусе, и пока ни вы, ни она в гости друг к другу ходить не сможете.

Мать же вообще при его вопросе отвернулась, по-видимому, чтобы не отвечать. А после ответа врача, она, повернувшись к сыну, грустно посмотрела на него.

Её глаза были полны слёз.

Вадим заподозрил что-то неладное и, когда врач ушёл, он заставил мать рассказать об Ольге:

Ольга погибла во время аварии, когда ваша машина столкнулась с грузовиком, стала она рассказывать подробности. Ольга была… немного пьяна, и уснула за рулём. Ты чудом остался жив, тебя долго пытались спасти. Я уж думала, что ты не выживешь.

Приезжали Олины родители, продолжила мать свой рассказ, забрали гроб с её останками и похоронили в Ленинграде…, то есть в Петербурге. Хотели и тебя забрать с собой, но врачи не разрешили.

После рассказа матери об аварии и гибели его любимой Оленьки, Вадим замкнулся. Он потерял смысл жизни.

                                                       *    *    *

Из больницы выписали Вадима через месяц после его разговора с матерью. Но это уже был совершенно другой человек. Куда подевались его жизнерадостнось и приветливость, остроумие, умение не лезть в карман за ответом.

По комнатам большого дома, прихрамывая, и опираясь на инкрустированную трость, бродил угрюмый, с поседевшими висками мужчина.

Вадим равнодушно исполнял свои обязанности в университете, равнодушно выслушивал критику в свой адрес, и так же равнодушно, не произнеся ни слова, покидал зал заседаний.

Ему предложили поменять место работы. Он, не оправдываясь, не пытаясь сопротивляться, подал заявление на освобождение его от должности.

Через полмесяца его можно было встретить, всё такого же замкнутого и одинокого, в коридорах торгпредства России в Брюсселе.

Вадим навсегда отказался от поездок в автомобиле. Теперь он, слегка прихрамывая и опираясь на трость, два раза в день, утром на работу и вечером домой, ходил по центральной улице города.  На своём одиноком пути он отдыхал, присаживаясь на скамью у фонтана.

                                                     *     *     *

Прошло несколько лет.

Жители города привыкли к молчаливому господину из России, и при встрече всегда приподнимали шляпу в знак приветствия. Он, прикасаясь пальцами к полям шляпы, вежливо отвечал.

Иногда его спрашивали о делах или здоровье. В ответ он молчаливо пожимал плечами и односложно говорил: «Спасибо, у меня всё хорошо, — и продолжал свой путь одинокого человека».

Женщины торгпредства первое время пытались с ним флиртовать, но встретив холодное равнодушие, отступились. Однажды он услышал, как молодая, со смазливым личиком и немного ветреная секретарша торгпредства, сказала своей подруге: «Бирюк какой-то, от одного его вида мухи дохнут», а так, посмотришь — красавец мужчина.

   Глава  третья

В один из погожих летних вечеров Вадим возвращался домой, и по укоренившейся, многолетней привычке, направился к своей скамье отдохнуть у фонтана, покормить голубей, послушать журчание воды и детские голоса. Он любил детей, но у них с Ольгой всё никак не получалось завести своих, и они уже подумывали взять на воспитание  ребёнка из приюта, но Ольга погибла.

Сегодня скамья была занята какой-то девушкой. Он не считал скамью своей личной собственностью, но за много лет как-то так получилось, что местные жители, зная его привычку и время, когда он приходит отдохнуть, молчаливо уступили её Вадиму и не посягали на его одиночество. А сейчас … скамья была занята.

— Девушка, я не очень стесню вас, если присяду? – вежливо поинтересовался он и, по местному обычаю, приподнял шляпу для приветствия.

— Что вы…, конечно…, то есть, простите, я… хотела сказать, — она совсем смутилась и покраснела. — Пожалуйста, присаживайтесь.

Вадим искоса посмотрел на неожиданную соседку и отметил про себя её красоту.

— Знаете, я здесь совсем недавно, и… я не знала, что это ваша скамья, — стала она извиняться.

— Не стоит беспокоиться, я немного отдохну и покину Вас. Скамья будет в полном вашем распоряжении.

Вадим давно уже так много не говорил, и немного удивился своей разговорчивости.

Посидев минут десять-пятнадцать он отдохнул, восстановил дыхание и поднялся.

Попрощавшись с девушкой кивком головы, направился домой.

Он ещё несколько раз заставал её сидящей на скамье и смотрящей на фонтан. Вадим, не произнося ни слова, кивал ей в знак приветствия головой, а она вежливо отвечала ему.

В один из вечеров, когда они вот также встретились, она, повернувшись к нему, произнесла мягким, завораживающего тембра, голосом:

— Меня зовут Мария, но вы можете называть меня – Маша. А то, понимаете, как-то неловко получается — уже столько раз встречаемся, а друг друга не знаем как звать. Я из России, приехала на стажировку, а Вы… здешний житель?

Этикет не позволял Вадиму не ответить девушке.

— Вы не правы, я тоже из России, но живу здесь достаточно давно, вернее, работаю и живу, конечно, — поправил он себя.

— Оо-о, как интересно! А, как вас зовут? Простите, ради Бога, смутилась она и, как при первой встрече, опять покраснела. Ещё раз простите — я не хотела быть назойливой.

— Чего вы засмущались? Хотя… смущение вам очень идёт, — как-то неуклюже решил помочь девушке выйти из неловкого положения, Вадим.

Он, по тому, как у неё ещё сильнее зарделись щёки,  быстро понял, что его слова были бестактны и, чтобы не прослыть окончательно невоспитанным хамом, произнёс:

— Простите, я тоже не хотел Вас обидеть, я…

После произнесённых им слов она стала совсем пунцовой. Быстро встав со скамьи, Мария-Маша, прижав ладони к лицу, заспешила в сторону расположенного неподалёку отеля, в котором, как понял Вадим, она проживала.

«О Господи, что же я натворил?! — упрекнул себя Вадим — она же теперь меня десятой дорогой обходить будет! Старый идиот!»

Несколько дней подряд она не приходила, и Вадим стал даже скучать без неё. Ему понравилась девушка своей непосредственностью и какой-то незащищённостью, что-ли.

В душе Вадима происходило малозаметное оттаивание, появился совершенно  малюсенький, но интерес к жизни, чуть-чуть заметный росточек.

Он почувствовал это. Поворот к чему, куда? – спрашивал он себя, и пока неясное ещё ему волнение тревожило его душу.

 Зелёный росточек тяги к жизни стал пробиваться сквозь кору застывшей в холодном мраке души, а вокруг росточка, ещё слабенького, образовывалось пятнышко тепла. На четвёртый день ожидания и надежды, он вновь увидел Машу сидящей на скамье.

В душе его что-то всколыхнулось, заставило быстрее забиться сердце.

— Здравствуйте, Маша! – от волнения его голос пресёкся, — яаа… очень надеялся, что вы придёте, ии-и… я вас ждал.

— Здравствуйте, Вадим Дмитриевич! Простите, я не могла прийти, я сопровождала шефа. Мы были… 

— Не нужно объяснений, Маша. Я  всё понимаю. Работа, есть работа. Все мы рабы своих обязанностей.

— Яаа… хотела только сказать…, извиниться…, — и она опять мило покраснела.

                                                               *     *     *

С этого дня они окончательно подружились. Их встречи происходили всё чаще. Они много гуляли по городу, несколько раз пообедали вместе, а однажды, он пригласил её в ресторан.

Дружба их с каждым днём становилась крепче и крепче.

Теперь Вадим часа не мог прожить без Маши, и ему казалось, что рабочий день очень длинен, что минутная стрелка еле движется, и он всеми фибрами своей души пытался ускорить её ход.

При встречах с Марией, Вадим, по её теплеющему взгляду видел, что и он ей не безразличен. Это радовало его, и грудь наполнялась нежностью к девушке, посланной ему самими небесами, решил он.

 Из жизни Вадима ушёл холод вечной мерзлоты, его душа оттаяла, и в ней, после неимоверно долгого перерыва, запел соловей любви.

Прошло три месяца и, при очередной встрече она ему сказала, что время её стажировки подошло к концу и ей пора возвращаться в Россию.

Сердце его ухнуло куда-то вниз, а дыхание приостановилось. Вадим совершенно забыл, что Машенька в Брюсселе на стажировке, и когда-нибудь им придётся расстаться. И, непроизвольно, со стоном, у него вырвалось — «А, как же я? Маша, я же люблю тебя!»

— Я, я, о Господи! Вадим, я тоже люблю тебя! – она прижалась к нему. Но… как же быть, я должна уехать! Меня ждёт работа в Москве, — глаза её увлажнились от подступивших слёз.

— Машенька, милая, родная, я что-нибудь придумаю, я обязательно что-нибудь придумаю! Ты подожди, не торопись, не улетай, — зачастил он, — я же не смогу без тебя.

На следующий день, прямо с утра, Вадим развил бурную деятельность.

Он помнил, хоть и не совсем точно, поговорку — «Спасение утопающего, дело рук самого утопающего» и, применив её к своему случаю, поднял на ноги все свои немалые связи и друзей.

Было трудно. Машенькина компания хоть и поддерживала контакт с Российским торгпредством, но не настолько, чтобы зависеть от неё. Но Вадим был настойчив, он боролся за собственное счастье, и очень надеялся – за счастье Маши!

К концу рабочего дня он так вымотался, что пришлось некоторое время посидеть, откинувшись на спинку кресла без движения, и лишь глубоко вдыхая и выдыхая воздух.

Вадим был доволен и счастлив, его труды увенчались успехом – Маша останется в Брюсселе.

Вечером, при встрече, Маша, сияя улыбкой, бросилась в его объятия и, заглядывая в глаза, зачастила:

— Вадим, кричи — Ура! Меня оставили в Брюсселе, я буду работать в головной компании! Представляешь, я уже собиралась уходить, а тут вызов к самому вице- президенту. Он поздравил меня с окончанием стажировки, сказал, что я себя хорошо, даже отлично, зарекомендовала  как специалист, и они решили оставить меня здесь.

 Вадим, дорогой, он предложил мне место своего помощника. Ура-а-а!

И вдруг чего-то испугавшись, скорее всего его молчания, она, побледнев, дрожащим от волнения и непонимания его молчания, голосом, спросила: «Вадим…, ты что…, недоволен?»

— Радость моя, я не нашёл ни единой щелочки в твоей сумбурной речи, чтобы вставить хоть слово. — Конечно, я очень рад за тебя! Я рад за нас обоих.

Вадим видел, Мария искренне радуется своему назначению, а ещё больше обрадовался он, когда она, не стесняясь прохожих, повисла у него на шее и стала целовать в губы.

Вадим не стал посвящать Марию, с каким неимоверным трудом стоило ему суметь оставить её в Брюсселе, тем более, помощником вице-президента головной компании.

                                                             *     *     *

 Через полмесяца они заключили брак и уехали в свадебное путешествие по Средиземноморью.

Вадим очень беспокоился, что у них с Машей, как и с Ольгой, не будет детей. И винил он в этом, прежде всего себя — винил за прежний беспорядочный образ жизни. Но, когда они вернулись из круиза и его жена, ласково, словно кошечка, прижавшись к нему, прошептала: «Родной…,  я…, кажется…, немножечко беременна», радости его не было предела. Он выскочил на улицу, накупил кучу цветов и преподнёс их Марии.

                                                             *     *     *

В соответствующее природе время, родился прелестный мальчик. Он был похож…, он был похож… —  Вадим долго всматривался в ещё не до конца оформившиеся черты ребёнка и, не сдержав волнения, спросил у жены:

— Ма-шаа, на кого похож наш Вадим Вадимович? По-моему, копия я, правда, ведь?

— Конечно, дорогой, — донёсся голос жены из другой комнаты, — он теперь у нас – Вадим младший! Звучит?

— Ещё как звучит!

— Ты доволен…, моим подарком?

— Машенька, да я…, да я готов за такой подарок тебя всю жизнь на руках носить!

— Ой, ой, так уж и всю жизнь?

В голосе жены Вадиму послышались игривые нотки…

                                                  Глава  четвёртая

Втайне от Марии, Вадим решил организовать празднование её дня рождения в шикарном ресторане и пригласить всех своих и её друзей. Вадима младшего, которому исполнился почти год, он планировал оставить с нянькой — предварительная договорённость с ней была.

Подготовка к празднованию дня рождения шла успешно.  

Приглашения разосланы, ресторан закуплен, меню составлено. Оставались  лишь кое-какие незначительные мелочи, но он особенно не переживал — до дня рождения Маши оставалось ещё два дня, и он рассчитывал, что за это время успеет сделать последние приготовления.

Он радовался как ребёнок, что сможет хоть как-то, хоть чем-то отблагодарить жену за любовь.

Однако планам его не суждено было воплотиться в жизнь.

Поздно вечером им доставили срочную телеграмму из города, где проживала мать Марии, и Вадим, от возникшего нехорошего предчувствия, вдруг заволновался. Телеграмма была на Машино имя — он не посмел её вскрыть и прочитать.

— Машенька! – позвал он жену, — иди сюда, тебе телеграмма от твоей мамы. — Она, наверное, заранее решила поздравить тебя с днём рождения.

— Принеси сюда, я Вадима младшего спать никак не могу  уложить, — услышал он голос жены из детской комнаты.

— Несу.

— Покачай Вадима, а я пока телеграмму прочитаю.

Покачивая кроватку с сыном, Вадим с нетерпением ждал, когда Маша прочтёт телеграмму и расскажет, что там написано. А она, прочитала один раз, затем, он это видел, второй, и бледность легла на её лицо, а вскоре из глаз выкатилась первая слезинка.

— Маша, что случилось?! — заволновался он. — Говори, не томи!

— Мама умирает, и просит срочно прилететь. — Вадим, закажи мне билет до Тулы.

— Хорошо, сейчас позвоню в агенство, — он задержался на секунду, — Маша, я полечу с тобой.

— А кто останется с сыном? Вадим, ему ещё рано пользоваться самолётом.

— Он побудет с нянькой, она его обожает, и он не будет возражать, мне так кажется.

— Вадим, ты уверен? Может, будет лучше, если я слетаю одна, всё-таки няня не мать родная…,  вдруг что-нибудь случится с Вадимом младшим? А ты всё-таки отец.

— Маш, я на пару дней. Если у Людмилы Афанасьевны состояние здоровья станет получше, я сразу же вернусь назад. Ну, не могу я отпустить тебя одну в таком состоянии, тебе станет плохо, а рядом меня нет.

— Вадим, может…, я всё же…

— Нет и, нет! И даже не вздумай спорить, я заказываю на утренний рейс до Москвы два билета. Да, Маш, телеграмма заверена врачом?

— Да.

— Значит, затруднений с заказом билетов не будет.

                                                                *     *     *

Они прилетели в Тулу ночью и на такси поехали дальше.

В живых они Людмилу Афанасьевну уже не застали. Она скончалась около трёх часов назад, так и не дождавшись младшей дочери.

Вадим расстроился не только потому, что умерла мать Марии, но и от чувства собственного бессилия хоть как-то облегчить горе Машеньки.

Старшая сестра, Вера, ещё не приехала и он, сочувствуя жене, подумал, что правильно поступил, настояв на своей поездке. Всё-таки вдвоём горе легче перенести, особенно, когда рядом есть кто-то близкий.

Он вспомнил смерть, и похороны своей матери. Она скончалась вскоре после его выписки из больницы. Подряд две смерти близких ему людей — мамы и Ольги, добавили серебра на его висках. Он тогда был один, не считая пришедших на похороны соседей, и некому было согреть его душу, утешить его. Наверное, поэтому он и не отпустил Марию одну. Он, казалось, предчувствовал, что должен быть рядом с женой, что не должен покидать её ни на мгновение.

                                                 *     *     *

После поминок, когда Вадим проводил последнего из присутствующих, и собрался заняться уборкой стола, из спальной комнаты послышался крик отчаяния, похожий на «Неет!», и громкое рыдание любимой Машеньки. Затем, она опять закричала — «Нет, нет, нет!», и не успело прозвучать последнее «Нет!», как послышался звук падения тела.

Вадим решил — у Марии сдали нервы, и она потеряла сознание.

Он бросился в комнату на помощь жене. Она лежала на полу без движения, бледная до синевы.

Вадим страшно перепугался. Наклонившись, чтобы поднять жену и положить её на тахту, он увидел у неё в руке общую тетрадь в синей коленкоровой обложке. Отбросив тетрадь в сторону, Вадим сбегал за водой, побрызгал Маше на лицо  и подул на её бледный лоб.

— Любимая, очнись, я здесь, я рядом с тобой! — прижимая к груди жену и целуя, с глубокой тревогой шептал Вадим. — Пожалуйста, приди в себя! Я не дам тебя в обиду…, я с тобой!

Его усилия оказались не напрасными. Маша, вначале вздохнула, затем, её глаза медленно открылись.

— Машенька, тебе плохо?! Чем я могу тебе помочь, ты только скажи, я всё сделаю? – продолжал шептать он, посеревшими от страха за жену, губами.

В ответ на него смотрели не глаза его любимой Машеньки — на него смотрела сама Смерть!  

В заплаканных глазах жены не было прежнего задора и огня — в них плескались боль, отчаяние, неверие, и только где-то, на самом донышке глаз, он увидел прежнюю любовь.

— Машенька, родная, что случилось?!

Он почувствовал, как она поёжилась, словно ей было нестерпимо холодно, а затем повела глазами по комнате.

— Ты ищешь тетрадь? – почему-то сразу догадался Вадим.

Маша, не произнеся ни слова, кивнула головой, и лишь потом, прошептала: «Вадим, помоги мне сесть. Возьми тетрадь – это мамин дневник. Прочитай, что написано в нём и, если сможешь,  опровергни».

Ничего не понимая, он повиновался её просьбе.

По мере того, как до него доходил смысл записей в дневнике, он всё больше понимал и ужасался – Машенька и он….

Ооо Господи! Он и Машенька…, они…, они…

Та грозовая ночь! Значит…, значит, он изнасиловал не Веру, а Людмилу Афанасьевну, Машенькину маму, и…, и…, Машенька его дочь!

 За какой-то невыразимо короткий миг  волосы на  его голове стали совершенно белыми.

— Значит, всё правда, — с болью и отчаянием прошептала Машенька, — значит, всё правда, повторила она.  — Мне…, мне… остаётся только умереть.

—  Машенька!!! — закричал он, — а, как же наш сын?! Он-то, каак?!

— Вадим, родной, я оставлю записку Вере, она воспитает его, и, надеюсь, не раскроет тайну  его рождения…, никогда и… никому!

На минуту задумавшись, она  ласковым голосом продолжила:

— Я люблю тебя, Вадим, очень люблю, и всегда буду любить, но жить с таким грузом на душе я не смогу, и не хочу…. Сама я умереть не могу…. Ооо? Брр! Убей меня, Вадим!

— Машенька, жена моя, любовь моя! – зарыдал Вадим, — это было в прошлом, далёком-далёком прошлом, это ошибки молодости! Это — случайность! Это роковая ошибка, Машенька! Родная моя, прости! Если бы я раньше знал, что так может случиться! Господи, если бы я знал! Давай уедем далеко-далеко, где нас никто не знает…

— Вадим, даже, если мы уедем за тридевять земель, в тридесятое государство, мы всё равно будем знать и помнить о совершённом грехе.

Убей меня, Вадим!!! — закричала она. — Я слабый человек, я женщина, я не смогу сама себя убить, но и жить с таким грузом я не смогу!!! Я умоляю тебя! – она  упала перед мужем на колени. — У-мо-ля-юю!!! Дорогой, любимый, пожалуйста, убей меня!

 Рыдания сотрясали её тело.

Вадим, с помутившимся от горя взглядом, с сердцем, бьющимся с такой силой, что, казалось, оно сломает рёбра, достал винчестер, зарядил и, направив стволы в грудь  жены, нажал на курок!

Ему показалось, что это грянул гром над всей его жизнью!

Из Машенькиной груди, фонтаном запульсировала кровь. Он расслышал, как  она,  умирая,  прошептала: «Спасибо, муж мой! Па-паа, мне бо-ль-но…!»

Вадим, совершенно ничего не соображая от горя, лёг рядом с женой на пол, обнял её и, прижав дуло ружья к подбородку, нажал на курок!

 Пока грешная душа его прощалась с телом, он успел прошептать: «Машенька, доченька…, любимая…, подожди, я иду за тобой…!»

—<<<>>>—

На чтение 4 мин. Просмотров 82k. Опубликовано 09.03.2019

Эту историю рассказала мне моя соседка Надежда. Мы часто с ней болтаем на лавочке около нашего подъезда, она обычно очень веселая и разговорчивая, но когда она рассказывала эту историю, на ее глазах немели слезы.

Когда Надежда была молодой, за ней стал ухаживать ее однокурсник Валерий. Он был красивый, статный, веселый, его очень любили девушки, но почему-то сердце Надежды упорно молчало при виде него. Валерий определился в своем выборе, и игнорирование девушки только раззадорило его – она будет моя, сказал он себе тогда.

Валера упорно ухаживал за Надей целых полтора года, девушка упорно держала оборону, но однажды она все же сдалась. Они стали встречаться, Валерий все так же трепетно к ней относился: выполнял все ее капризы, был внимательным и старался как можно больше времени проводить с любимой. Надежда очень удивлялась: «Как я могла так долго не любить его? Ведь это самый лучший мужчина из всех, кого я встречала». Рядом с ним ей было спокойно, весело и так хорошо, что Надя никогда ни о чем не волновалась. Мешало только одно – ревность. Он был действительно востребован среди девушек, и это не на шутку злило Надю. Валерий только смеялся над этим и обнимал свою ревнивую девушку.

Чтобы не было повода усомниться в его любви, пара поженилась. Надя выдохнула, и уже, казалось, ничто не может пошатнуть парус их счастливой семейной жизни. Однажды утром Надежде стало плохо, голова закружилась, она не могла даже стоять на ногах. Валерий очень испугался и повез жену в больницу. Она надеялась, что подарит мужу наследника, но врачи ей сообщили совершенно противоположное известие – проблемы по-женски. Надю положили в больницу, она увядала на глазах, ей требовалась дорогостоящая операция. Валера не отходил от нее ни на минуту. Он продал две машины, одалживал деньги у друзей, чтобы спасти свою жену. К счастью, операция прошла успешно, и Надя пошла на поправку. За это время ее любовь стала еще сильнее, и семья зажила как прежде.

Спустя полтора года она нашла хорошую работу и решила посвятить себя изучению новой профессии. В офисе она приглянулась ее начальнику, но поняла это не сразу, так как ее внимание было сосредоточено только на работе. Мужчина был хитрым и проворным, действовал четко по плану, и Надя спустя какое-то время стала ловить себя на мысли, что ее тянет не к мужу, а к ее начальнику, она всячески пыталась отогнать эти мысли от себя, но тяга росла с каждым днем.

В тот злополучный день начальник сообщил Наде, чтобы она паковала вещи – они едут в командировку. Она понимала, что это может плохо кончиться, но не могла отказать руководителю. Там все и случилось: ужин, разговор, страстный секс и тяжелый груз раскаяния после. По приезду домой Надя чувствовала себя грязной предательницей, ей было больно и стыдно перед мужем. Валера, видя дерганную и опухшую Надю, испугался, подумав, что болезнь дала рецидив. Он просил жену обратиться к врачам, вдруг там действительно что-то серьезное. Надя больше не могла молчать и сдерживать слезы, она лишь промолвила: «Прости меня, я такое натворила, не знаю, что со мной». Ей пришлось все рассказать. Она понимала, что муж ее не простит, но где-то внутри теплилась надежда, а вдруг…

Валерий молча все выслушал, взял куртку и ушел из дома. Вернулся только на следующий день. За это время он будто постарел, в его глазах нескрываемо блестела боль и отчаяние. «Надя, я люблю тебя больше жизни, но жить с этим грузом я не смогу, прости, но я вынужден уйти». И он ушел, навсегда. Надя до конца не могла поверить в это, без конца корила себя за эту глупость, но увы, вернуть ничего уже было невозможно. Валерий наотрез отказывался разговаривать с ней, однажды лишь приехал за вещами. Это была их последняя встреча.

Надя уволилась из фирмы, нашла себе другую работу. Других отношений ей построить не удалось, да и не хотелось, ведь такого мужчины, как Валера, больше не было. Спустя четыре года она узнала, что у него уже другая семья, родился сын. Ей до сих пор было невыносимо больно. Надя до сих пор любила его и без раздумий отдала бы все, лишь бы не совершать ту роковую ошибку.

Ольга Васильева
Роковая ошибка

Глава 1

Купив утренний стакан латте на вынос, я шла к дверям офиса, где работаю, размышляя над на редкость неудачным началом дня.

Ночное отключение электричества, как выяснилось позже, из-за какой-то там аварии на линии электропередач привело к тому, что мой телефон выключился, не успев зарядиться, и я осталась без будильника.

Каким-то чудом мне удалось открыть глаза, но вот только на полчаса позже положенного. Вылетев из постели, быстро натянув на себя первую вытащенную из шкафа одежду и впопыхах накрасившись, я побежала на маршрутку, которая отъехала прямо перед моим носом. Вынужденная заказать такси, я стояла на остановке, нетерпеливо наблюдая за картой в телефоне, где медленно двигалась машина, показывая её текущее местонахождение. Мне пришлось прождать такси целых пятнадцать минут, хотя в тех случаях, когда я им пользовалась, оно приезжало максимум через пять. Что сказать? Закон подлости сработал на ура.

Сев в машину, я всё равно не могла ровно сидеть на месте, не отрывая глаз от бесконечно тянущихся колонн из машин и моего совсем неторопливого водителя. В очередной раз посмотрев на часы, я попросила по возможности ехать быстрее, так как очень опаздывала. Но ожидаемого результата это не дало. Заряженный на несколько делений за время моих скоропалительных сборов телефон, снова меня покинул. И в отсутствие часов время потянулось ещё медленнее.

Домчавшись, наконец, до здания компании, я всё же успела вовремя, и у меня даже осталось время выпить кофе, который обычно приобретаю в магазине за углом.

Я облегчённо выдохнула, понимая, что не опоздала, и не получу выговор от начальника. Впервые за утро можно было расслабиться, идти спокойным шагом и попивать свой кофе.

Конечно, с первого взгляда ну что здесь может показаться необычным? Стечение обстоятельств или попросту невезение. С кем не бывает? Зачастую так начинается утро большинства людей, особенно в зимнее время, когда, открыв глаза, ты видишь темноту и ощущаешь холод. И первый порыв – это выключить будильник, натянуть повыше одеяло и продолжить свой сладкий сон.

Правы на все сто процентов, но только есть одно НО. Я в число таких людей не вхожу. Я до жути ответственная и пунктуальная. Ни разу за свою жизнь не проспала и никуда никогда не опоздала. Поэтому такое утро меня повергло в шок. Однако на этом моя проверка на прочность не закончилась.

Я подошла к дверям офиса и схватилась за ручку. В этот момент я вдруг услышала, как меня сзади окликнула одна из сотрудниц, и я резко обернулась.

Мой стакан столкнулся с чем-то твёрдым и выскользнул из рук прямо на крыльцо, предварительно скинув крышку и разлившись. Я испуганно вскрикнула, когда увидела, что натворила. Передо мной стоял мой руководитель, на пиджаке которого было мокрое коричневое пятно от моего кофе.

Дмитрий Владимирович – человек спокойным и сдержанный. Он никогда не повышал ни на кого голос, но сейчас гневно выругался, отряхивая капли с пиджака.

Меня словно парализовало. Я хотела провалиться под землю от стыда. Да что же это за утро!!!

Подбежавшая сотрудница, которая явно стала свидетельницей всей картины, сразу же протянула пострадавшему салфетки.

– Дмитрий Владимирович, вот держите.

Он молча взял у неё салфетки, обошёл меня стороной и скрылся за дверями компании.

Я тяжело вздохнула и покачала головой. Подняв злополучный стакан и выкинув его в ближайшую мусорку, я пошла в офис.

– Не переживай, со всеми случается, – попыталась успокоить меня коллега – женщина под пятьдесят, весьма отзывчивая и добрая.

«Со всеми, да не со мной», – думала я про себя, пока шла к своему рабочему столу. – «Подобные оплошности, как и неуклюжесть, – это не мой конёк. Я всегда была очень внимательна и предусмотрительна. Такие вещи как сегодня со мной не случались за всю мою жизнь ни разу. Каждый свой шаг, каждый свой поступок я тщательно планировала и обдумывала. На работе была тихой, неприметной и очень усердной, поскольку очень ценила своё место в компании и хотела там задержаться надолго».

– Анастасия Игоревна, клиенты на заверение, – сообщила мне наш секретарь Ксения, молоденькая светловолосая девушка с модельными данными и очаровательной улыбкой. Никогда не понимала, что такая красотка забыла в таком месте.

Я выкинула прочь ненужные мысли и посмотрела через стекло. Пара средних лет заняла два стула, стоящих перед мной, и протянула в окошко пакет документов.

– Доброе утро. По какому вы вопросу?

– Здравствуйте, нам нужна копия свидетельства о рождении ребёнка, переведённая на английский язык, и согласие на вывоз ребёнка за границу.

Я забрала предоставленные ими документы и стала их просматривать.

– Согласие кого: отца или матери? С кем едет ребёнок? – деловым тоном уточнила я, поворачиваясь к компьютеру.

– Мы едем все вместе. Согласия нужно два: и от меня, и от мужа, – сообщила женщина.

– Хорошо. Потребуется некоторое время. Вы можете подождать в зале ожидания, – предложила я, указывая в направлении сзади стоящих диванов и кофеаппаратов.

Они тут же последовали моему совету, а я принялась за работу.

Непосредственная моя обязанность заключалась именно в переводе документов на английский язык. Я работала здесь уже четвёртый год, если не считать предшествующих нескольких лет практики, и с лёгкостью справлялась с такими делами.

Нотариальная контора у нас была большая. Мы лишь были одним из её шести филиалов по городу, но тем не менее вторым по занимаемой площади и количеству работников. Четыре нотариуса и шестнадцать специалистов, включая меня, плюс ещё обслуживающий персонал.

Как раз в ту пятницу наша компания устраивала праздничное мероприятие по случаю своего двадцатипятилетия. Я впервые собиралась пойти на корпоративную вечеринку, поскольку на новогодней встрече не смогла присутствовать, а остальные праздники отмечались отдельно по филиалам, а не целиком компанией.

По этой причине рабочий день был сокращённым, чтобы сотрудники успели подготовиться к празднику.

– Настя, ты уже определилась с нарядом на вечер? – тихо спросила Валентина Васильевна, наклонившись к моему столу.

– Ещё мучаюсь между двумя платьями, – поморщилась я, глядя на пожилую женщину с доброй улыбкой.

В мои тридцать лет я была самым молодым сотрудником в конторе, если не брать в расчёт практикантов и секретарей. В основном работали женщины старше сорока лет. Я поддерживала хорошие отношения со всеми, но с Валентиной Васильевной мы сдружились. Ей было шестьдесят два года, и она работала в компании с момента её открытия. Валентина Васильевна была очень чутким, сердечным, добрым человеком. Она всегда помогала, если у меня возникали трудности по какому-либо рабочему вопросу. Её сын с женой переехал жить за границу. Валентине Васильевне было одиноко, поэтому, как мне порой казалось, она заботилась обо мне, как о своей дочери, о которой всегда мечтала.

– Ты в любом будешь выглядеть красавицей! – ещё раз подарила она мне свою улыбку.

– А я вот так и не придумала, чего бы мне на себя нацепить. На такие случаи мой гардероб не предусмотрен.

– А как на счёт того тёмно-синего платья, которое вы одевали, когда мы ходили в театр?

Женщина ненадолго призадумалась, и её лицо засияло.

– Чтобы я без тебя делала! – легонько похлопав меня по плечу, Валентина Васильевна отправилась на своё место.

После составления документов и прочтения их клиентами мне предстояло нести их нотариусу на заверение. А в моём случае к Дмитрию Владимировичу, поскольку я как специалист была закреплена за ним.

Я неохотно поднялась, но направилась в сторону его кабинета уверенной походкой. Решительно сделав стандартные три стука, я открыла дверь и вошла внутрь.

Однако, как только я оказалась внутри, ноги подкосились и стали ватными. Я застыла при входе, не смея двигаться дальше, впервые за всё время моей работы с ним.

Дмитрий Владимирович как обычно сидел за своим столом, погружённый в чтение бумаг, и на моё появление никак не отреагировал. Но в этот день он был в одной рубашке, а пиджак висел на соседнем стуле. Я заметила красовавшееся на нём пятно, и утренний инцидент с кофе снова ворвался в мою голову, преграждая путь мыслям о работе. Меня охватило чувство неловкости и стыда за свою невнимательность и неаккуратность.

– Анастасия Игоревна, вы по какому вопросу? – вывел меня из размышлений невозмутимый голос нотариуса после моего затянувшегося молчания.

– Я принесла документы на заверение, – сглатывая комок, еле слышно ответила я.

Наконец, он оторвал глаза от бумаг и взглянул на меня. И мне захотелось тут же развернуться и убежать прочь.

Дмитрий Владимирович – довольно строгий руководитель. Он не любил невнимательных, непунктуальных, безответственных работников. Чтобы попасть к нему на практику, а уж тем более чтобы работать с ним, нужно было ой как постараться.

Мне казалось, я была подходящей кандидатурой после того, как несколько лет практиковалась под его началом, и когда Дмитрий Владимирович брал меня к себе в помощники. За это время я не совершила ни одной оплошности, что касалось моего поведения. Разумеется, недочеты в рабочих моментах периодически проскальзывали, но невозможно научиться всему и сразу, не совершив ошибок. Главное, чтобы они не были непоправимыми и серьёзными.

Я всегда относилась к своему руководителю с огромным уважением и почтением и ценила его знания, опыт и желание работать со мной. Из четырёх нотариусов в компании Дмитрий Владимирович был самым молодым. Насколько мне было известно, ему было около тридцати четырёх лет. Ранее он работал помощником нотариуса, а четыре года назад его повысили. Тогда-то мне и посчастливилось получить мою должность.

И в тот момент, когда Дмитрий Владимирович смотрел на меня, я почувствовала себя безалаберной и непутёвой, хотя подобное никогда не возникало в моём мозгу. Но, с другой стороны, как такового укора или раздражения я не разглядела.

После длительной паузы он молча протянул руку, показывая, чтобы я передала ему документы. Сделав над собой усилие, чтобы пройти несколько шагов, я вручила нотариусу бумаги.

Дмитрий Владимирович досконально стал их изучать.

– Всё хорошо, – спустя некоторое время ответил он, – можете приглашать клиентов.

После этой фразы я вылетела из кабинета и громко выдохнула, оказавшись снаружи. Больше всего я боялась, что в тот день ещё и совершу какую-нибудь ошибку.

К счастью, клиентов в ту пятницу было не так много, как обычно. А при сокращённом до четырёх часов рабочем дне так тем более.

Я вернулась домой к пяти, приняла душ и занялась сборами, чтобы успеть к началу мероприятия, назначенного на семь вечера. В этот раз такси я заказала заранее, чтобы не повторилась утренняя ситуация. И когда я устроилась на заднем сидение чёрного хёндай солярис, то была в полном спокойствии, удовлетворении и предвкушении праздника.

И уже через двадцать минут машина подъехала к гостинице Холидей Инн. На улице несколько пар в вечерних костюмах шли по направлению к главному входу. Я последовала за ними. Установленные таблички указывали гостям маршрут следования, чтобы не заблудиться. Вскоре я оказалась перед входом в зал «Левинсон», через открытые двери которого просматривалось большое количество народа. Знакомых коллег я ещё не встретила, а одна заходить немножко смутилась. Поэтому я поспешила укрыться ненадолго в дамской комнате.

Подведя ещё раз губы помадой, я в который раз за вечер осмотрела свой внешний вид, чтобы удостовериться, всё ли в порядке.

Чёрное до пола платье на тонких бретельках прекрасно подчёркивало мою стройную фигуру, его вырез слегка приоткрывал грудь, а разрез до колена придавал эротичности. Босоножки на высоком каблуке с бархатными вставками идеально подходили к платью. Но на корпоративном мероприятии такой внешний вид мог бы показаться слишком откровенным, тем более я не знала, как обычно одеваются другие сотрудники, поскольку ни разу не присутствовала ранее. Поэтому для своей уверенности я накинула белый жакет. К тому же всё равно вечером возвращаться было бы прохладно, даже несмотря на то, что стоял конец мая, и погода радовала своим теплом.

Закинув обратно в маленькую чёрную бархатную сумочку помаду и проверив телефон на наличие звонков и сообщений, я отправилась обратно.

Как же я обрадовалась, когда встретила в коридоре Валентину Васильевну! После приветствия и взаимного восхваления внешнего вида друг друга мы показали сотрудникам на входе свои приглашения и прошли внутрь.

Охраняется законодательством об авторском праве. Никакая часть этой книги не может копироваться и публиковаться никакими средствами (печатными, фотографическими, электронными, звукозаписывающими и пр.) без предварительного письменного разрешения правообладателя (за исключением цитирования в пределах стандартных норм).

© Местная религиозная организация евангельских христиан-баптистов, 2021

* * *

Родить ребенка, вырастить как сад —

Нет счастья выше и трудней от века.

Но только тот, кто сам душой богат,

Даст миру не жильца, а человека.

Владимир Сапронов

Пролог

Штат Вашингтон, самый зеленый в Америке. Небольшая улица частного сектора в городе Сиэтл перекрыта тремя полицейскими автомобилями и двумя машинами скорой помощи. Лейтенант, прибывший на место происшествия первым, до приезда переговорщика взял полномочия старшего на себя. Его наиважнейшей задачей было обойтись без жертв.

Женщина, чьи дети находились в заложниках, уже не раз порывалась войти в дом, надеясь каким-то чудом разрешить ситуацию. Преступник сейчас молчал, но требования свои уже озвучил. Она должна войти в дом, после чего полицейским нужно позволить им всем беспрепятственно покинуть это место. Но лейтенант, проработавший в полиции много лет, прекрасно знал, чем все это закончится. Скорее всего, смертью женщины, а возможно, и детей. Поэтому он не мог выполнить условия того, кто сейчас прятался за зашторенными окнами дома.

– Ну вот… – ворчал он. – Собрался в отпуск съездить!.. Убить бы психа! – Мужчина с ненавистью посмотрел на зашторенные окна: – Дай только повод! Ну хоть один!

Лейтенант много повидал за годы службы, но то, что у отца в заложниках собственные дети, и младшему меньше года, выходило за рамки его понимания.

Было заметно, что мужчина в доме знаком с приемами захвата преступников, взявших заложников. Он закрыл все двери и зашторил окна. Но он не все рассчитал – окно в кухне было приоткрыто и звуки из дома были слышны на улице, пусть и приглушенно. У преступника явно серьезные проблемы с психикой, или он в состоянии аффекта, а может, и под воздействием наркотиков. Он надрывно кричал на детей, грязно ругался.

Полицейский хорошо знал, что для таких людей даже самая ничтожная провокация может оказаться решающей, и был очень осторожен.

Женщина в очередной раз попыталась подойти к дому. Офицеры это предполагали и были начеку. Они преградили ей путь, пообещав надеть наручники, если она еще раз попытается войти.

– Поймите же наконец, – устало вздохнул лейтенант, – здесь вам не Украина. В Америке существуют четкие правила, что необходимо делать в случае захвата заложников. Вы не можете так просто войти и поговорить с преступником. Это было возможно до тех пор, пока он не взял в руки оружие и не направил его на других людей.

– Я понимаю, – всхлипнула женщина. – Но это мои дети!

– Вы не поможете своим детям, если войдете. Ваше непослушание только усугубит ситуацию.

– Страшнее уже ничего не может быть! – разрыдалась она.

– Поверьте мне, может быть и хуже, – вздохнул лейтенант.

…Спустя лишь полчаса тот же лейтенант поежился, возвращаясь к машине.

– Этот случай самый страшный в моей практике… Нужно иметь железные нервы, чтобы работать в полиции! Безумие какое-то!

Глава 1

– Ма-а-ам, скажи Ваньке, чего он опять велик забрал?! – протянула Лена капризным тоном. – Мы договорились покататься с Надей, а он опять без очереди лезет!

– Лена, ты же знаешь, что вы должны научиться сами разрешать свои конфликты, – напомнила Варвара Тихоновна, мать восьмерых детей, устало посмотрев на третью дочь.

Потом она спокойно перевела взгляд на сына, который был на полтора года младше Лены. Сейчас он сидел на велосипеде, которых в семье было только два. Второй уже заняла старшая дочь Надя. Поймав на себе спокойный и усталый взгляд матери, Ваня молча слез с велосипеда и протянул руль Лене.

– Ну и ладно, я вечером покатаюсь с пацанами.

– Я тебе об этом и говорила. Тебе же все равно с Надей будет не так интересно, как с мальчишками.

Лена победно приняла руль из рук брата и вскочила на велосипед. Девочки выехали со двора и направились в сторону луга. Это было их любимое место для прогулок. На лугу тихо паслись коровы и соседские гуси, жужжали пчелы, вдали пели птицы. Времени поболтать по душам со старшей сестрой осталось не много, скоро она выйдет замуж и уедет в соседний город, пусть и не так далеко, но все равно жизнь уже не будет прежней.

Надя была старшей и часто заменяла в семье маму, когда той приходилось уезжать. Сестра была немногословной и очень ответственной девушкой. На нее всегда можно было положиться – взрослая, но и проблемы подростков понимает. С Надей можно было поделиться всеми сокровенными тайнами. Даже если они не понравятся ей, все равно можно быть уверенной, что она поговорит, объяснит, но ябедничать не станет. Лене трудно было представить, что сестра уедет.

– Надька, ну почему ты не нашла себе жениха где-нибудь на соседней улице? Обязательно тебе уезжать? – вздохнула Лена, когда за спиной остались последние дома их небольшого городка.

– Если бы Андрей приехал с конца света, я, не задумываясь, уехала бы за ним на край земли, – улыбнулась Надя.

– А почему? Крышу снесло? – съязвила Лена.

– Ленка, какая ты еще молодая и глупая! Ты всех по себе меряешь. Я другая. Когда мы познакомились, я смотрела на то, как он относится ко мне, а также к своей маме и сестрам – ко всем, кто его окружает, – покачала головой Надя.

– Ты же сама любишь повторять выражение: «Возможно, молодость – порок, но только чересчур быстро излечиваемый возрастом»[1], – усмехнулась Лена, показывая, что знает достаточно много умных мыслей, чтобы не считать себя глупенькой. Затем поинтересовалась: – А при чем здесь его сестры? Я понимаю, если бы смотрела на его отношение к нам.

– Пока парни ухаживают, они к родственникам невесты обычно относятся хорошо, «очки» зарабатывают, – рассмеялась Надя. – Так что по этому отношению невозможно узнать, кто он на самом деле.

– А по его сестрам? – удивилась Лена.

– К своим сестрам и матери парни всегда относятся одинаково, особенно когда не знают, что за ними наблюдают, – улыбнулась Надя. – Вот я и наблюдала. И теперь я знаю, что за Андреем буду как за каменной стеной, поэтому и готова уехать далеко от своих. Если бы он был ненадежным, я бы не пошла за него замуж.

– Ой, как это практично до жути! Тебе сколько лет? Прагматик, – отмахнулась Лена. – Скукота с тобой! Я понимаю взрыв чувств, так, чтобы голова кругом! Красивая любовь, цветы, конфеты, романтические вечера!

Лена раскинула руки и подставила лицо ветру, быстро вращая педали. Она словно летела над цветущим лугом, купаясь в лучах солнца и запахах цветов. Асфальтированная дорога закончилась, началась грунтовая, но Лена не обращала внимания. Она рисовала воздушные замки и летела навстречу мечте.

– Осторожно, яма! – едва успела крикнуть Надя, но ее сестра уже влетела в рытвину.

Переднее колесо велосипеда ударилось о противоположный край, никем не удерживаемый руль резко повернул на девяносто градусов, и Лена полетела вперед. Красивое светло-розовое платье окрасилось зеленым соком травы, черной грязью и кровью с разбитых коленок и локтя.

– Глупышка! Что же ты наделала?! – подбежала Надя, остановившись и бросив свой велосипед. – Мечтательница ты моя!

* * *

Время свадьбы подошло очень скоро. Организационная суета захватила обе семьи. Свадьбу сделали красивую. Надя выучилась на дизайнера интерьера, и ей хотелось все оформлять и украшать.

Родителям пришлось помогать только в организационной части, финансовую дети взяли на себя. Надя и Андрей не один год работали и экономили, чтобы их свадьба была такой, как они мечтали, и при этом не пришлось начинать семейную жизнь с долгами. И все же работы хватило всем.

Надя была очень красивой невестой, и Лена немного завидовала сестре. Сейчас старшая сестра стояла в церкви в белом платье, с прекрасным небольшим букетом в руках, как олицетворение Лениной мечты, светлая, красивая, сияющая. Дом молитвы тоже был украшен, как и зал для пира.

Лена очень сильно хотела такую же свадьбу, но не готова была так же долго, как сестра, работать для получения желаемого. Она мечтала получить богатого и красивого жениха, очаровав его своим обаянием. Радуясь за Надю, Лена начала строить свой воздушный замок. Проходя мимо столов, накрытых белой тканью с голубыми цветами на оборках, она говорила себе: «А столы я бы хотела украсить иначе». Закрепляя небольшие букетики цветов на стенах, Лена отмечала: «Стены я бы украсила гирляндами».

Программа свадьбы у Нади была обычной: пожелания, песни, игры. Надя и Андрей чинно сидели за столом и, вставая, благодарили за каждое пожелание. «Нет, это скукота! – сказала себе Лена. – У меня будет веселая свадьба! Никаких стандартных „ванька-встанька”. Будут игры, развлечения, музыка».

Глядя на Андрея, когда он во время съемок неуклюже пытался помочь своей невесте спуститься со ступенек, Лена фыркнула:

– Ну что за кавалер! Деревенщина какая-то! Неужели не мог быть более галантным?!

Все время, пока продолжалась фотосессия, Лена оценивала красоту кадров, и девушке они не нравились. Сначала ей хотелось запечатлеть себя на фотографии, но скоро она стала избегать съемок, не желая быть частью этого торжества. Лена уныло брела в сторонке, ожидая, когда же закончится поездка. Потом она ждала, когда закончится свадьба и можно будет вернуться к обычной жизни.

– Мне кажется, Надька зря выходит замуж за такого «мужлана», – поделилась Лена с Юрой – братом, который родился между ней и Надей. Теперь он оставался в семье за старшего.

– А мне Андрюха нравится, – ответил Юра. – Он надежный парень.

– Да что вы с Надькой заладили: «надежный», «надежный»! Да он неуклюжий, смотри! Он даже руку красиво невесте подать не может! – Лена презрительно подняла бровь.

– Какая же ты бестолковая, сестра, – усмехнулся Юра. – Это говорит только о том, что в жизни Андрея Надя – первая девушка. Значит, он не будет ее сравнивать со всеми предыдущими. А ухаживать – это не сложно, научится. Посмотри, у него глаза светятся, когда он на Надю смотрит! Разве этого мало? Значит любит! Остальное все ерунда. Я бы тоже хотел так влюбиться. Вот только пока ни одна девчонка не нравится сильно… Все кажутся одинаковыми. А когда кто-то из них собирается замуж, тогда сразу кажется мне красивой! Наверное, я обречен влюбляться в чужих невест! – грустно улыбнулся парень.

– Когда девушка собирается замуж, она счастлива. Значит, ты просто обращаешь внимание только на счастливых девушек, – спокойно ответила Лена. – «Ничего не делает женщину более красивой, чем вера в то, что она красива»[2].

– Ты сама такая умная или вычитала где? – усмехнулся Юра.

– Ты же знаешь, что я собираю афоризмы, – напомнила Лена. – Это Софи Лорен сказала. А я тебе скажу, что девушка будет выглядеть самой красивой, когда любит и знает, что любима. Так что заканчивай охотиться за чужими невестами. Сделай сам свою красавицу. Начни восхищаться девушкой, оказывать ей знаки внимания, она и расцветет.

– А я хочу, чтобы она сама такая была, чтобы была счастливой сама. Ведь женщина создает атмосферу в семье. Я не смогу за нее это сделать. Я лучше буду заниматься своим делом – зарабатывать деньги и уважение окружающих. Тогда я подарю любимой свою часть, а она мне – свою… Так и договоримся.

– Какие вы все умные! – фыркнула Лена. – Я хочу, чтобы парень сделал меня счастливой!

– Сестра, я очень тебя люблю! Но ты в последнее время стала такой критиканкой, что и на солнце пятна увидишь, даже если для этого тебе придется сжечь глаза… – отмахнулся Юра. – Помнишь выражение Ломоносова из твоих же афоризмов? «Ошибки замечать немногого стоит; дать нечто лучшее – вот что приличествует достойному человеку». Когда же ты перерастешь, как обещает мама?

– Вот видишь, даже ты меня цитируешь! Значит, умна твоя сестренка!

– Это не твоя мысль. Вот если бы ты применяла все афоризмы, которые выписываешь, цены бы тебе не было! Или самое прекрасное – выписывала бы и учила тексты из Библии и применяла их. Они всегда самые мудрые! – улыбнулся Юра.

– «Не надо делать мне как лучше, оставьте мне как хорошо»[3], – рассмеялась Лена.

* * *

Во время торжества ведущий поинтересовался у молодоженов:

– Вы уверены, что ваш брак – по воле Божьей?

– Да, мы уверены, – ответили жених и невеста.

– А как вы узнали?

– Ну… Во-первых, я уверен, что если человек в обычной жизни не пытается познавать волю Божью, тогда можно быть уверенным почти на сто процентов, что он ошибется в важные моменты, – ответил Андрей. – Я верю в то, что нужно узнавать Его волю в каждом дне, и тогда в серьезном выборе меньше шансов ошибиться, потому что чувства навыком приучаются различать добро и зло[4], как сказано в Библии. Мне Надя очень нравилась, и я начал молиться, пытаясь понять, действительно ли Бог предназначил ее для меня. Я молился и смотрел. Могу сказать, что она «из моего племени», как я для себя определяю. Сказано: «народ особенный, ревностный к добрым делам»[5].

– Ты скромно причисляешь себя к особенному народу, – улыбнулся ведущий.

– Да, – рассмеялся Андрей и продолжил: – А потом, когда я понял, что мы с ней похожи по основным целям жизни, тогда я подошел к ней и предложил вместе молиться, чтобы узнать волю Божью в отношении нашей совместной жизни.

– Надя, как ты узнала, что Андрей предназначен тебе Богом? – поинтересовался ведущий.

– Когда Андрей подошел ко мне и предложил узнать волю Божью, я согласилась помолиться об этом. Мне Андрей нравился как парень, но для того, чтобы вместе прожить всю жизнь, одной симпатии мало. Я слышала, что самая сильная человеческая любовь заканчивается через три года. В один из дней, пока мы молились и думали, я читала Библию, и мне попалось место, где Павел говорит: «…чтобы поступали достойно Бога, во всем угождая Ему»[6]. И я подумала, что если я стараюсь угождать Богу и если Андрей тоже старается Ему угождать, значит нам по пути. Если мы оба будем угождать Богу, тогда любовь будет только расти из года в год. Я общалась с семьей Андрея, с его друзьями, смотрела и слушала. Я убедилась, что он тоже старается поступать достойно Бога.

– А как же «химия», романтика? – послышалось из зала.

– Если бы не было, как вы говорите «химии», тогда мы бы с самого начала не понравились друг другу, – улыбнулся Андрей.

– Я знаю, что любовь, построенная на правильном основании и созидаемая по Божьим заповедям, растет с годами, и я знаю, что если мы оба честно будем исполнять заповеди, то вы через десять-двадцать лет будете завидовать нашей нежной любви и нашему счастью, – улыбнулась Надя, обращаясь к тому, кто говорил из зала.

– Скукота, – вздохнула Лена. – Надька как всегда! Да и Андрей такой же! Наверное, они на самом деле одного поля ягода. У них даже ответы похожие! А я хочу быть королевой, чтобы мой жених восхищался мной и никуда не мог смотреть и что-то там оценивать! Вот это любовь, я понимаю!

– Ох, дочь! Когда же ты ума наберешься, – вздохнул Яков Ильич, сидевший с ней рядом. – Вроде на медсестру учишься, должна понимать, что важно заботиться о людях, а все в облаках витаешь…

– Зато Надька, творческий человек, обеими ногами на земле стоит, – усмехнулась Лена. – Значит нам надо было поменяться профессиями. Только я никогда не хотела бы без конца что-то украшать! Лучше я сестру попрошу.

– Удивительно, – вмешалась в разговор мать, – папа и мама у вас одни, мы всех учили одинаково. Почему же вы такие разные?

– Наверное, наши души прилетели в вашу семью с разных планет, – кокетливо рассмеялась Лена. – Моя душа прилетела к вам из самого красивого царства!

– Ох и болтушка ты! – вздохнул Яков Ильич.

– Пап, ты же знаешь, если бы я была болтуном[7], то не вывелась бы, – рассмеялась Лена.

– Роковая случайность, вывелась… – не остался в долгу отец, рассмеявшись. – Смех смехом, но меня расстраивает твое легкомысленное отношение к браку, я волнуюсь за тебя.

– Пап, ну вы же прожили жизнь мирно, спокойно. Нас воспитали и не умничали, как Надя с Андреем, – Лена прижалась к отцовской руке.

– Мы, конечно, не могли так красиво объяснить, как Надя и Андрей, но все равно мы с мамой строили свою семью и молились обо всем! Наша семья не сама родилась, – попытался объяснить Яков Ильич, но дочь подскочила и побежала к друзьям. Ее мысли были уже далеко. – Ох, стрекоза, – вздохнул мужчина вслед. – Только бы за ум взялась!

Праздник закончился, Надя покинула отчий дом, и теперь долгое время ее будет не хватать, пока вся семья не привыкнет к тому, что их сестра и дочь живет теперь в другом городе. В семье Семеновых осталось еще семь детей, чью судьбу предстоит определить. Родители молились о счастье детей еще до их рождения, но никто не может отнять их права на свободу выбора, даже те, кто любит их всем сердцем.

Лена Серова торопилась успеть купить за время обеда хлеб и молоко. Она вылетела из–за угла с такой скоростью, что едва не сбила с ног стройную, дорого одетую женщину. Та раздраженно хотела вспылить, но вдруг радостно улыбнулась и обняла ее. Ленка недоуменно начала отпихивать женщину, а она вдруг поздоровалась таким знакомым голосом:

— Привет! Сто лет не виделись! Ленка, это ты? Как ты? Где?

Только тут Серова узнала свою одноклассницу, Настю Калинину. Остановилась, пораженно глядя на нее. Вырвалось:

— Калинина, ты!?! Да мы тебя лет пятнадцать не видели! Ты хоть знаешь, что послезавтра встреча выпускников?

Одноклассницы отпустили друг друга и теперь смотрели на перемены, происшедшие с ними за все это время. Серова за эти двадцать лет располнела, превратившись из худенького заморыша в дородную даму. Калинина осталась практически прежней, если не считать крошечных, почти незаметных, морщинок возле глаз, да уверенности во всем ее облике. Они действительно не виделись пятнадцать лет. Настя Калинина была только на самой первой встрече выпускников, через пять лет после окончания школы. И вот теперь эта встреча. Калинина ответила:

— Я ничего не знаю! Приехала только вчера. Говори, когда и где, я обязательно буду. Так хочется увидеть всех!

Серова схватила ее за руку:

— Встречаемся послезавтра, в субботу, в пять часов вечера у ресторана. Гулять собираемся там, но если погода будет хорошая, может и на природу уйдем. Пять лет назад мы мощно гульнули на пляже! Извини, тороплюсь! До встречи!

Лена торопливо попрощалась и затерялась в толпе. Еще какое–то время Настя глядела ей вслед, а потом медленно пошла по улице дальше. Она улыбалась…

Настя жила далеко от дома, но приезжала в родной город каждый год. Несколько раз с сожалением узнавала о проходивших встречах выпускников. Ей хотелось побывать на такой встрече, поглядеть на одноклассников, поболтать с ними, поделиться успехами и посетовать на поражения. И вот неожиданная встреча с Ленкой Серовой дала ей такую возможность. Она шла по улице и уже раздумывала о том, что оденет на себя. Вспоминала одноклассников и свою первую школьную любовь: «Интересно, а Саша будет? Хотя, ведь он же в городе остался после той травмы. Какой он стал?» Раздумывая, женщина дошла до родительского дома. На крылечко вышла мама:

— Что–то ты задумчивая вернулась? Не случилось ли чего?

— Да нет, мам! Послезавтра встреча выпускников будет. Ты не против, если я схожу?

Мать заохала:

— Святое дело! Хоть посмотришь на всех! Пятнадцать лет практически никого не видела. Да и тебя никто не видел! Вот и встретитесь! Где хоть гулять–то будете?

— Ленка Серова сказала: или в ресторане или на природу уйдем. Смотря, какая погода будет…

С утра в субботу светило солнце, хотя было не жарко. Настя помылась в бане сразу после обеда и начала готовиться к встрече. Перемеряла все свои привезенные наряды. Каждый раз придирчиво осматривая свое отражение в зеркале. Остановилась на черном финском сарафане с разрезом на боку, очень модном и белой батистовой блузке с ручной вышивкой. На ноги обула туфли–лодочки из черной замши. На голове соорудила незамысловатую прическу, слегка подкрасилась. Накинула, не застегивая, легкий льняной пиджак, повесила на плечо замшевую сумку на длинной ручке и отправилась на встречу, предупредив мать:

— Мам, во сколько приду, не знаю. Запирайся. Переночую в летней кухне. Я ключ взяла. Спи спокойно и за меня не бойся.

Вышла на центральную улицу. Увидела впереди двух своих одноклассниц. Она узнала их по характерной походке. Прибавила шаг и вскоре догнала. Люда Варгасова и Ира Аникеева вздрогнули от неожиданности. Резко оглянулись, когда она поздоровалась, а потом кинулись обниматься:

— Настасья!!! И ты в городе? Мы в прошлый раз тебя вспоминали. Чего так долго не была? Зазналась, что ли?

— Каждый раз приезжала и узнавала, что встреча уже прошла или будет скоро. У меня работа такая, отпроситься на лишний денек нельзя. Вот так и получилось, что меня пятнадцать лет практически никто не видел! Вы–то как?

— Чего мы! Тут живем. Хозяйство у обоих свое, поросят, кур держим. У Людки даже корова есть! Ты где работаешь?

  • Роковая ошибка церковных музыкантов краткое содержание
  • Роковая ошибка фильм украина
  • Роковая ошибка фильм ссср
  • Роковая ошибка театр сатиры
  • Роковая ошибка танос мем